— Не ходи туда больше, Мия, — говорила она, когда мы возвращались в деревню. — Ты ведь знаешь, там очень опасно.
Мия — короткое и звонкое имя, похожее на звук колокольчика, дала мне мама. Я почти не помнила её — она умерла в мои неполные пять. Но все говорили, что мама очень меня любила и души во мне не чаяла. Мое имя и её старая фотография — вот и все, что осталось на память о ней.
— Почему опасно, бабуля? — снова и снова спрашивала я. — Там правда чудовища?
— Ну что ты, внученька, конечно, нет.
— Тогда почему? Ну, скажи, ба?
— Просто нельзя, и всё. Ты можешь заблудиться и пропасть, а мне без тебя будет очень грустно, Миечка.
Когда бабушка так меня называла, мне сразу хотелось вести себя хорошо.
Но Дикий лес не отпускал, и на следующий день я шла к нему снова. Иногда молчала, иногда пела, когда тоска по матери становилась невыносимой. Мне казалось, что лес слышит меня и грустит вместе со мной.
Один раз я почти решилась войти: просунула руку сквозь ветви росшей на опушке ели и тут же отдёрнула, испугавшись. Мне почудилось, кто-то сжал мои пальцы твёрдой холодной ладонью. Я бежала не останавливаясь до самого дома, а лес гудел и завывал за моей спиной.
Этот случай отбил во мне тягу к запретному месту, и я думала, что навсегда. Я по-прежнему любила приезжать в Кузькино, но в сторону Дикого леса даже не смотрела. А вскоре папа женился второй раз, и у меня появилась мачеха, а вместе с ней другие проблемы.
Нет, мачеха не обижала меня, но требовала много. Мои дни были расписаны поминутно: я училась, следила за порядком в доме и ходила на танцы (для гибкости и пластичности, говорила она). Отца я видела редко — он работал допоздна, а в редкие выходные отсыпался. Мир сжался до многочисленных обязанностей и редких минут отдыха.
Проходили дни и годы, я росла и однажды увидела в зеркале уже не девочку, а девушку восемнадцати лет от роду. Украдкой я разглядывала своё лицо в надежде понять, насколько красива. Вроде бы ничего особенного: длинные волосы, рыжеватыми завитками падающие на плечи, зеленоватые глаза, щёки, легко краснеющие к месту и не к месту. Ну хоть губы не подкачали: красиво очерченные, пухлые, соблазнительные.
Бабушка говорила, я похожа на маму, но я смотрела на фото и не видела сходства. Она была в сто, нет, в тысячу раз красивее, чем я. Хотелось думать, что, даже умирая, она оставалась привлекательной, но я этого не помнила.
Зато я помнила мамин запах: она пахла апельсиновым гелем для душа. Терпкий и сладкий аромат олицетворял для меня любовь и счастье. В год её смерти он сменился на запах лекарств и лежалого тела — мама умирала долго и трудно.
Говорили, что моё рождение подорвало мамино здоровье, и смерть была лишь вопросом времени. Поначалу я даже считала себя виноватой в её смерти, и, возможно, продолжала бы так думать ещё долго, если бы не бабушка.
После маминых похорон бабуля жила вместе с нами в городской квартире, чтобы поддержать нас с отцом в это трудное время. Она старалась отвлечь меня от грустных мыслей, но я замкнулась в себе, словно заледенела.
Однажды она сказала, внимательно глядя мне в глаза:
— Ты совсем перестала играть, Миечка. Ты скучаешь по маме, правда?
Я зашмыгала носом, готовясь заплакать, в первый раз за всё время.
Бабушка обняла меня, крепко прижала к себе.
— Поплачь, Миечка, поплачь. Тебе, наверное, очень больно сейчас.
— Ба-бу-ля-а-а! — всхлипывая, говорила я. — Мама… Она ушла из-за меня? Потому что я родилась, да?
Бабушка отстранилась от меня и нахмурилась:
— Ты что такое говоришь, дочка? Твоя мама любила тебя больше всего на свете. Она была счастлива каждую секунду жизни рядом с тобой. Ты ни в чём не виновата, просто иногда люди болеют и умирают. Но мама будет ждать тебя на небесах.
Я не всё тогда поняла в её словах, но чувство вины ушло, уступив место печали.
Тринадцать лет прошли тихо и мирно, я почти привыкла жить без матери. И всё же в мой восемнадцатый день рождения мне было немного грустно, что мама не увидит меня взрослую, не узнает, какой я стала. Я рассказала бы ей, что поступила учиться на повара-кондитера, люблю печь торты и пироги и живу просто отлично.
День рождения получился просто замечательным. Я получила в подарок золотые серьги от мачехи и новый мобильник от отца.
Вечером, сидя за накрытым в мою честь столом, я тихо радовалась. Мы пригласили бабушку и устроили маленький семейный праздник на четверых. В центре стола возвышался мой любимый медовый торт, из ноутбука играла тихая скрипичная мелодия, а за окном лил осенний дождь, в полном соответствии с октябрьской погодой.
Тогда я ещё не знала, что это наш последний совместный ужин. Месяц спустя бабушка умерла от инфаркта, тихо и быстро. Ноябрь прошёл как в тумане — мое сердце лишилось ещё одного кусочка. Днём я держалась изо всех сил, стараясь улыбаться, а ночью плакала в подушку.
Чтобы меньше тосковать по бабушке, я с головой погрузилась в учёбу, наверное, это меня и спасло. Перед праздниками начались зачёты, я много готовила и вечером, укладываясь спать, мгновенно засыпала от усталости. Праздничного настроения не было, отмечать ничего не хотелось. К тому же за неделю до тридцать первого декабря папу направили в командировку, а мачеха по такому случаю уехала к своей тётке.
И вот накануне Нового года я успешно сдала все зачёты, и в моей жизни наступило некоторое затишье. Вечером, тридцатого декабря, я лежала в своей постели, смотрела в потолок, и вдруг меня потянуло в бабушкин дом. Отец собирался продать его, но не успел, мы только раздали некоторые вещи соседям.
Повинуясь внезапному порыву, наутро я купила билет до Кузькино и в полдень переступила порог столь памятного мне дома.
Я совсем не боялась ночевать одна. В призраков я не верила, а знакомые с детства стены успокаивали и согревали сердце.
Дом встретил меня тишиной и холодом — газификация до Кузькино так и не дошла. Было странно возвращаться в бабушкин дом без неё, как странно и отмечать Новый год одной. Но одинокой себя я почему-то не чувствовала.
Засучив рукава, я принялась за работу, и вскоре в печке трещало весёлое пламя, полы сияли чистотой, а из кухни доносились запахи жареного мяса и отварной картошки.
Осталось лишь развесить в зале гирлянды, и всё будет готово к празднику. Обычно бабушка ставила еще и живую ёлку, но сегодня я решила обойтись без неё.
Удовлетворенная результатами своих трудов, я легла на диван и сладко уснула. А когда проснулась, был уже поздний вечер.
Погода за окном испортилась: поднялся ветер, он завывал в печной трубе и стонал, словно живой. Я включила телевизор — он у бабушки был стареньким, ещё ламповым, и долго крутила комнатную антенну, но, увы, сигнал был слишком слабым.
Ну ничего, решила я, просто посижу в тишине.
До Нового года оставалось три часа, я накрыла стол, зажгла гирлянды. В доме сразу стало уютно и празднично.
Зазвонил мобильник — это папа хотел поздравить меня с наступающим. Поговорив с ним, я наложила себе картошки с мясом, но нормально поесть в тот вечер мне так и не удалось.
За окном ветер всё ещё рвал и метал, и вдруг мне показалось, что меня кто-то зовёт. Как в детстве, когда я бегала к Дикому лесу.
— Мия! Мия! — звал голос.
Я слышала и боялась пошевелиться. Казалось, стоит мне сдвинуться с места, как я побегу на звук, пока не обнаружу его источник.
Но голос не прекращал звать меня, он проникал сквозь стены и окна, звучал в вое ветра за окном и треске огня в печи. Миии-я-аа! Сюда-а!
Почему-то я знала: сюда — значит в Дикий лес.
Я заткнула уши, но голос звучал внутри, ощущался в ударах моего сердца, в ритме моего дыхания. Страшный, ужасающий и восхитительный голос.
Да, таким же восхитительным он был в детстве, когда я лежала на холме, поверяя Дикому лесу свои печали. И, как в детстве, меня снова тянуло прочь из дома, и было трудно сопротивляться.
Нет, сегодня я не выйду, ни за что не выйду. Пусть Дикий лес ищет другую дурочку.
