500 лет назад

Междумирье

Защитники миров — ахтари впервые столкнулись с таким сильным и опасным врагом. Крэд не был похож ни на одно живое существо, когда-либо встреченное ими. Бесплотное, бесформенное нечто, но при этом разумное. Оно питалось страданиями и болью и сеяло страх везде, где появлялось.

Пытаясь уничтожить крэда, ахтари заблокировали портал в его мир — мрачный Эргер, где не осталось ничего живого.

И когда казалось, что всё кончено, жена старейшины ахтари Рига заболела.

Блокируя портал вместе с другими, она случайно коснулась крэда, всего лишь пальцем.

Она рассказывала Ригу потом, что её палец словно погрузился в ничто, потерял чувствительность. Она тут же отдёрнула руку, но это не помогло: палец более не ощущался частью тела, словно его никогда и не было.

Теперь прошло уже две недели с того дня, и Майя умирала. Она лежала на постели, высохшая, бледная и настолько слабая, что даже дышать ей было трудно. Лучшие лекари Междумирья вынесли вердикт: болезнь не поддаётся лечению. Да что там, они даже не смогли сказать, что это за болезнь.

Риг днями и ночами сидел в её комнате, держа Майю за руку и время от времени погружаясь в дремоту.

— Риг, — слабо позвала она, и старейшина наклонился к её губам, чтобы лучше слышать. — Я хочу увидеть солнце… в последний раз.

— Не говори так, элори, — на древнеахтарском это значило «любимая», — у нас впереди ещё много счастливых дней. Тебя обязательно вылечат.

— Нет, Риг, я умираю. Лекари… сказали тебе… но ты не хочешь меня пугать. Выполни, пожалуйста, мою просьбу, дай попрощаться с Междумирьем.

Риг не мог отказать жене. Перед домом поставили навес и под ним, на перинах, уложили Майю. Она долго смотрела на солнечный диск, пока слёзы не потекли из потухающих глаз, но при этом улыбалась кроткой, доброй улыбкой.

— Обещай мне, Риг, — прошептала она, — что ты останешься таким же мудрым и понимающим ахтари, как сейчас. Обещай… что не озлобишься из-за моей смерти.

Она зашлась в сильном кашле, потратив все силы на эту речь.

— Обещаю, — тихо сказал он, твёрдо глядя ей в глаза. — Клянусь звездой, из которой рождён!

— Я люблю тебя, Риг! — еле слышно прошептала она. — И буду любить, даже когда умру.

Майя умерла вечером того же дня, проследив за последним лучом закатного солнца. Она и после смерти улыбалась, словно оказалась в мире, где больше нет тревог, забот и болезней.

Риг не отходил от мёртвого тела пять дней. Оно уже начало разлагаться и распространять ядовитые миазмы, и ахтари с трудом забрали его у старейшины, чтобы сжечь в погребальном костре.

Рождённый из звёзд — возвращается к звёздам. Вот и Майя туда вернулась.

С тех пор Риг не находил себе места: он не ел, почти не спал и перестал бриться. Обросший, с глазами, красными от усталости, он бродил по любимым местам Майи — озеру Желаний, поляне в лесу с её любимыми лилиями. Он растравлял свою боль, ждал, когда же сердце насытится ею и станет легче.

Но легче не было: чем больше времени проходило, тем сильнее он скучал по ней и тем острее чувствовал непоправимость произошедшего.

Его пытались утешить, напомнить о долге перед ахтари. Жизнь продолжалась, миры нуждались в спасении, а он не мог и не хотел ни за что отвечать. Зачем вообще жить, если её больше нет?

Иногда ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Исподтишка, прячась по углам, словно присматриваясь к Ригу. Нет, он никого не видел и не слышал. Лишь ощущал чьё-то присутствие, неуловимое, но цепкое. Кто-то следил за ним и ждал. Или, возможно, Риг медленно сходил с ума.

В тот день старейшина, как всегда, лежал в темноте и вспоминал последний день с Майей.

— Если бы я мог её вернуть или хотя бы не чувствовать эту боль, — прошептал он.

И со страхом вскочил с постели, когда услышал:

— Вернуть твою жену я не могу, но зато могу избавить тебя от страданий.

— Кто здесь? — заметался Риг, зажигая свечу и осматривая тёмные углы. — Выходи, или я за себя не отвечаю!

— Не думаю, что ты захочешь увидеть меня. Я тот, кого твоя жена пыталась отправить обратно в Эргер.

— Крэд? — изумленно воскликнул ахтари. — Но ты ведь остался в портале.

Еле уловимая тень промелькнула за спиной — крэд переместился.

— Не совсем. Твоя жена старалась, очень старалась. Но меня не так просто победить. В последний момент я проник в её тело, поэтому она и умерла.

— Ты! — вскричал Риг. — Я уничтожу тебя, я заставлю тебя испытывать ту же боль, что и я.

— Вряд ли, — прошелестел крэд. — Я никого не люблю и ничего не чувствую. Ты тоже можешь стать таким, если захочешь.

Риг направился к двери, чтобы объявить тревогу. Нужны все свободные ахтари, чтобы справиться с крэдом.

— Если расскажешь обо мне, я не смогу тебе помочь. Даже месть не вернёт тебе жену. Ты будешь жить ещё долго и всегда будешь помнить о ней.

— Тогда я убью себя! — в отчаянии простонал Риг. — После смерти нет боли.

Крэд рассмеялся тихим, злорадным смехом.

— Ты не сможешь себя уничтожить. В глубине души ты очень хочешь жить. А для задуманного нужно мужество, которого у тебя нет.

Риг опустился на колени, обессиленный. Крэд прав — он слишком слаб сейчас. И пока его раздирают тоска и скорбь по Майе, он таким и останется.

— Решайся. Равнодушие — разве это не прекрасно? Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти.

Чувствовать боль или не чувствовать ничего — для Рига выбор был очевиден.

— Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти, — повторил он вслед за крэдом. — Хорошо. Я согласен.

Если за последним домом на единственной улице деревни Кузькино путник свернёт направо, пройдёт по лугу, а затем поднимется на верх невысокого холма, то окажется в Диком лесу. Тишина и покой обнимут прохожего, едва он ступит под сень высоких елей и стройных берёз, но и этот покой, и тишина обманчивы. Нет в округе более загадочного, странного и тревожного места, чем Дикий лес.

Доподлинно никто не знал, что же такого страшного в нём. Ходило много разных слухов, один другого нелепее. Кто-то болтал о жутких монстрах, которые водятся в чаще, кто-то твердил о разбойничьем притоне, а иные шептались о диком звере, отпугивающем своим свирепым видом. Одно было несомненно: кто входил в Дикий лес, пропадал в нём навсегда, и никто уже не видел его ни живым, ни мёртвым. А раз так, лучше обходить стороной скверное место.

Жители деревни Кузькино так и поступали. Никто из них не собирал в лесу грибы и ягоды, не рубил сухие стволы деревьев на дрова и не рвал цветы для букетов на опушке. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Я не жила в Кузькино постоянно, лишь приезжала в гости к любимой бабушке. Но, конечно, истории о лесе тоже знала с детства. Поначалу я верила в страшные сказки и боялась даже смотреть в сторону гиблого места. К тому же в деревне и без того хватало интересных занятий.

Лежа на сером речном песке, поливая бабушкины огурцы и помидоры или помогая раскатывать тесто для пирогов, я чувствовала себя счастливой и нужной. А по вечерам засыпала под тихий бабулин голос, рассказывающий сказки о прекрасных принцах и принцессах, о далёких странах и неведомых существах.

Но постепенно, по мере взросления, страх уходил, уступая место любопытству. Дикий лес притягивал меня, как пирожное с кремом сластёну. Он был красив, этот страшный лес, особенно перед закатом, когда солнце чуть касалось верхушек деревьев. Хотелось запечатлеть его на картине, но, увы, рисовать я не умела. Однажды я сфотографировала лес на старый плёночный фотоаппарат, но фотография не передала и сотой доли его красоты.

Порой мне казалось, что деревья зовут меня, и тогда я поднималась на холм, ложилась на землю, чтобы меня не видели снизу, и лежала так по нескольку часов, слушая их таинственный шелест. В конце концов приходила обеспокоенная бабушка и уводила меня домой.