Амазонки, уже готовые бежать, остановились. Они увидели эту несокрушимую фигуру на горе трупов. Чужеземку, которая стала одной из них. Убийцу героев и чудовищ.

— ЗА АМАЗОНИЮ! ЗА СОНЮ! — крикнула какая-то молодая воительница, поднимая щит.

Клич подхватили десятки, потом сотни голосов. Строй снова сомкнулся, ведомый теперь не долгом перед царицей, а чистой, дикой волей к жизни, которую вдохнула в них северянка.

— В АТАКУ! УБЕЙТЕ ИХ ВСЕХ! — скомандовала Соня и первой бросилась в гущу врагов.

Это был перелом. Кентавры, уже праздновавшие победу, не ожидали такого удара. Они потеряли свою вожачку, и теперь столкнулись с волной концентрированной ярости. Их ряды смешались. Они начали пятиться, потом разворачиваться.

Отступление превратилось в паническое бегство. Амазонки, ведомые Рыжей Соней, преследовали их до тех пор, пока от великой орды не остались лишь жалкие, разрозненные группы, спасающиеся в степи.

Битва закончилась, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом. Степь была покрыта телами.

Соня стояла посреди поля смерти, опираясь на топор. Она была жива. Она победила. Но вокруг нее лежали те, кто стал ей дорог. Гиппотоя, Меланиппа, Пентесилея.

Она медленно подняла голову к небу. Там, в чернеющей вышине, одна за другой загорались звезды. Чужие, незнакомые созвездия, складывающиеся в узоры, которых она никогда не видела в своем родном мире. Они холодно смотрели на очередную бойню, устроенную смертными на этой проклятой земле.

Ночь над анатолийской степью была светлее дня. Тысячи погребальных костров пожирали тьму, отправляя души павших воительниц в чертоги их суровых богов. Запах горящего кедра, полыни и паленой плоти густым саваном висел над лагерем, где не было слышно ни песен, ни стонов — только треск пламени и глухие удары копий о щиты, которыми выжившие отдавали последние почести мертвым.

Рыжая Соня стояла у трех самых больших костров. Языки пламени лизали тела царицы Пентесилеи, бесстрашной сотницы Гиппотои и Меланиппы, чьи кудри уже превратились в серый пепел.

Ванирка смотрела на огонь не мигая. Глаза резало от едкого дыма, но они оставались сухими.

Слова египетского жреца ядовитой змеей вползали в ее мысли. «Ты — песчинка, сломавшая механизм». Не она ли виновата в том, что сейчас происходит? Если бы она не вмешалась в Троянскую войну, не убила Аякса, не изменила ход битвы… Небет-Ка говорил, что судьба этого мира была предначертана.

Но с другой стороны… Разве в той, оригинальной судьбе, Пентесилея не должна была пасть под стенами Трои от руки Ахиллеса? Разве амазонки не были обречены сгинуть на чужбине, защищая чужой город? Соня хмуро сдвинула брови. Возможно, сломав механизм, она не убила своих названых сестер, а, наоборот, вырвала их из лап жестокого рока. Боги — кем бы они ни были в этом мире — подарили им еще несколько месяцев жизни. Месяцев свободы, возвращения на родину и славную смерть здесь, в бескрайних степях, в бою за свой собственный народ, а не за золото Приама.

Какой смысл гадать? Боги играют людьми как костями, а люди рубят друг друга сталью. Итог всегда один — пепел.

Соня тяжело вздохнула. В груди саднило так, словно там застрял обломок кентаврского копья. Она убила сотни людей и чудовищ, теряла товарищей по оружию и нанимателей, но сейчас, глядя на костер Меланиппы, она чувствовала нечто новое. Чуть ли не впервые в жизни Рыжая Соня, не знавшая жалости ни к себе, ни к врагам, искренне пожалела о том, что не умеет плакать. Дитя сурового Севера, она могла выражать горе только яростью и кровью, но сейчас мстить было некому. Кентавры были мертвы. Осталась только пустота.

К ней неслышно подошли. Это была Антиопа, одна из немногих уцелевших старших командиров. Ее рука была на перевязи, а доспех помят. За ней стояли еще полдюжины амазонок.

Антиопа опустилась на одно колено и протянула Соне золотой венец Пентесилеи, чудом уцелевший в мясорубке.

— Ты спасла нас, Рыжая Соня, — хрипло произнесла амазонка. — Когда дрогнул наш дух, ты стала нашим знаменем. Царица пала, и трон Фемискиры пуст. Дочери Ареса просят тебя принять эту корону. Веди нас. Будь нашей владычицей.

Соня посмотрела на блестящий кусок золота, затем на израненные лица женщин, смотревших на нее с отчаянной надеждой.

Она медленно покачала головой и мягко, но твердо отодвинула руку Антиопы.

— Я не приспособлена для этого, сестры, — тихо ответила Соня. — Я — воин. Наемница. Я умею разрубать узлы, но не умею их завязывать. Мой дом — седло, а мой закон — сталь. Правитель из меня выйдет хуже, чем из слепого — стрелок. Выберите из своих рядов ту, кто знает ваши законы и ваши земли. Ту, кто по-настоящему этого достойна.

Антиопа медленно поднялась, пряча корону. В ее глазах не было обиды, только глубокая, бесконечная усталость.

— Это будет грустное правление, кто бы ни надел этот венец, — с горечью произнесла она, обводя взглядом поредевший лагерь. — Наши потери чудовищны. Мы потеряли цвет нашей нации здесь и под Троей. Чтобы выжить, чтобы отстроить наши города и защитить степи от новых набегов, нам придется нарушить древнейшие законы.

Она посмотрела прямо в глаза Соне.

— Возможно, впервые за многие века нам придется впустить в наше царство мужчин. Принять их помощь. Разделить с ними бремя защиты и… продолжения рода. Амазония уже никогда не будет прежней.

Соня кивнула. Эпоха мифов, эпоха непобедимых дев-воительниц и божественных героев подходила к концу. Начиналось время обычных людей, вынужденных объединяться, чтобы выжить на руинах старого мира. Мир бронзы трещал по швам.

Ее время здесь тоже вышло.

— Вы справитесь, — твердо сказала ванирка, кладя руку на здоровое плечо Антиопы. — Вы — дочери бога войны. И вы выстоите.

Соня приняла решение. Она отступила на шаг, отдавая последний салют угасающим погребальным кострам. Затем поправила ремень своего ванирского топора, проверила, легко ли ходит кинжал в ножнах, и развернулась спиной к лагерю.

— Прощайте, сестры, — бросила она через плечо. — Пусть ваши клинки всегда бьют в цель.

Она не стала брать коня. Оставив позади удивленные взгляды амазонок и догорающие огни тризны, Рыжая Соня зашагала в предрассветную степь.

Туда, где в лучах утреннего солнца уже вырисовывались мрачные, черные контуры базальтовых руин древнего храма четырехрукой богини. Врата ждали ее. Пора было возвращаться домой, в Хайборию. Там всегда найдется работа для хорошего клинка, а эль в тавернах Шадизара холоднее, чем ветры Трои.

Солнце уже стояло высоко, когда одинокая фигура Рыжей Сони приблизилась к цели своего путешествия. Впереди, посреди выжженной анатолийской степи, возвышались мрачные руины из черного базальта. Древний храм, посвященный забытой четырехрукой богине, стоял здесь задолго до того, как первый камень был заложен в основание Трои, и будет стоять, когда от нее не останется даже легенд.

Врата между мирами. Место, где ткань реальности была тонка, как старый папирус.

Соня остановилась, не доходя полусотни шагов до святилища. Ее ванирское чутье, обостренное годами жизни в диких землях, взвыло сигналом тревоги. Воздух здесь был густым, неподвижным и пах не только древней пылью, но и затаенной угрозой.

— Выходите, — негромко произнесла она, снимая топор с плеча. — Я слышу, как вы дышите, шакалы.

Из-за черных колонн и полуразрушенных стен, словно тени, начали отделяться фигуры. Их было около трех десятков. Соня быстро окинула их оценивающим взглядом профессионала. Это был не регулярный отряд, а настоящий сброд, пена, которую война выплеснула на берега истории. Здесь были дезертиры из ахейской армии в рваных туниках, бородатые разбойники с гор Фракии, темнокожие наемники из Куша с кривыми ножами и даже несколько мародеров из Народов Моря в их рогатых шлемах. Худшие из варваров, отребье Ойкумены, собранное чьей-то злой волей.