За ними маршировала пехота — тысячи воинов в остроконечных шлемах и коротких туниках, вооруженные странными, изогнутыми мечами-хопешами и треугольными щитами. Они шли в зловещем молчании, идеально держа строй.

Но больше всего поразило Соню то, что двигалось на флангах этой железной реки.

Сначала она приняла их за осадные башни, но потом «башни» затрубили. Это были слоны. Не те гиганты, которых она видела в джунглях Вендии, а особая, горная порода — приземистые, покрытые густой шерстью, с короткими, но толстыми бивнями, окованными бронзой. На спинах этих карликовых чудовищ были закреплены деревянные башенки, в которых сидели лучники.

Земля стонала под их поступью. Хеттский царь сдержал слово — он прислал силу, способную перемолоть в пыль любую армию бронзового века.

Весть о прибытии союзников достигла дворца Приама быстрее, чем пыль осела на их доспехах. И вместо радости она принесла новый раскол.

Военный совет собрался не в тронном зале, а в большом шатре Гектора, прямо у городских стен. Обстановка была накалена до предела.

Хеттский полководец, могучий воин по имени Тархунд, с черной, заплетенной в косички бородой и шрамом через все лицо, не стеснялся в выражениях. Он даже не снял запыленный шлем, входя в шатер.

— Я прошел тысячи лиг не для того, чтобы смотреть на погребальные костры! — его голос, грубый и гортанный, гремел в шатре. — Мои слоны голодны, а мое железо жаждет крови.

Гектор, чье лицо осунулось от постоянного напряжения, пытался говорить голосом разума:

— Тархунд, мы заключили священное перемирие. Мы поклялись богами. Если мы нарушим клятву, Зевс отвернется от нас. Греки уходят. Мы победили без новой крови.

— Вы победили?! — Тархунд ударил кулаком в железной перчатке по столу, расколов столешницу. — Вы позволили им уйти! Они слабы, они обезглавлены, они грызутся, как собаки! Сейчас у нас двойное превосходство. Мы можем раздавить их здесь и сейчас, навсегда покончив с угрозой с Запада.

Он обвел присутствующих яростным взглядом, задержавшись на Мемноне и амазонках.

— Кто из вас трус? Кто хочет, чтобы эти морские крысы вернулись через год с новыми силами? Я — нет. Я требую атаки на рассвете!

Соня, стоявшая в тени у входа в шатер, понимала хетта. Ее наемничья натура соглашалась с ним — врага надо добивать, когда он лежит на земле. Но она видела и честь Гектора.

Воздух в шатре можно было резать ножом. Троянские военачальники разделились: одни роптали, поддерживая хетта, другие угрюмо молчали, верные слову Приама. Хеттские воины, стоявшие снаружи, уже бряцали оружием. Казалось, еще слово — и союзники начнут убивать друг друга прямо здесь, на глазах у уходящих греков.

Соня вышла из душного шатра, чтобы не видеть, как рушится хрупкий мир.

Вечер опускался на лагерь, полный новых, чужих звуков — трубного рева слонов и гортанной речи анатолийцев.

— Впечатляющее зрелище, не правда ли?

Соня даже не вздрогнула. Она уже привыкла к манере египтянина появляться из ниоткуда. Небет-Ка стоял, прислонившись к колесу хеттской колесницы, и его бритая голова странно блестела в свете факелов.

— Они опоздали, — тихо сказал он, глядя на тысячи новых костров, зажегшихся в долине. — По всем звездам, по всем пророчествам оракулов, армия Тархунда должна была прийти через три дня после того, как последний греческий корабль скрылся бы за горизонтом. Или через три дня после падения Трои.

Он повернул к Соне лицо, на котором играла змеиная улыбка.

— Но время сошло с ума, Рыжая Соня. Шестеренки судьбы крутятся в обратную сторону. Песчинка, которую ты бросила, превратилась в лавину. Теперь здесь, под стенами Илиона, собралась такая мощь, какой этот мир еще не видел.

Он кивнул в сторону шатра, откуда доносились гневные крики спорящих полководцев.

— Они думают, что решают судьбу войны. Глупцы. Война уже решила их судьбу. Клятвопреступление или междоусобица — неважно. Кровь прольется. И на этот раз, боюсь, Скамандр выйдет из берегов.

Споры в шатре Приама бушевали три дня и три ночи. Здравый смысл и древние клятвы отступали под напором хеттского железа и горячей троянской крови. В конце концов, даже Гектор, с лицом чернее грозовой тучи, был вынужден склонить голову. Союзники приняли решение нарушить перемирие. Боги отвернулись от них в тот миг, когда они решили, что могут обмануть судьбу.

На четвертое утро, когда туман еще цеплялся за русло Скамандра, объединенная армия Илиона, Амазонии, Эфиопии и Хеттского царства двинулась к морю.

Но Одиссей Итакийский не зря славился своей хитростью. Греки не тратили эти дни только на плач по убитым царям. Подойдя к побережью, авангард союзников не увидел испуганной толпы. Они увидели крепость.

За время перемирия ахейцы вырыли глубокие рвы, вбив на их дно заостренные колья. Они возвели высокие земляные валы, укрепив их корабельным лесом и снятыми с судов щитами. Лагерь ощетинился скорпионами и пращами. Греки ждали удара, и они были к нему готовы.

— В атаку! Раздавите их! — рев Тархунда перекрыл звук сотен труб.

Хеттские колесницы первыми рванулись вперед. За ними тяжело, сотрясая землю, зашагали карликовые слоны, чьи бивни были украшены красными лентами.

Битва вспыхнула мгновенно, превратив берег моря в филиал преисподней.

Первая атака союзников захлебнулась в крови. Хеттские колесницы на полном ходу влетали в замаскированные волчьи ямы. Кони ломали ноги, железные оси с визгом разлетались на куски. Из-за деревянного частокола на нападающих обрушился ливень стрел и раскаленного песка. Слоны, обезумев от боли и огня, начали топтать свою же пехоту, отказываясь идти на копья.

Рыжая Соня дралась на правом фланге, где амазонки схлестнулись с остатками спартанцев и критян. Ее броня покрылась густым слоем бурой грязи и чужой плоти. Она двигалась как машина убийства, машинальная и безжалостная.

Перед ней вырос исполин с Крита, размахивающий двулезвийным топором-лабрисом. Соня уклонилась от удара, способного разрубить быка, и своим верным ванирским лезвием снесла великану полчерепа. Мгновением позже на нее бросился предводитель беотийцев в сияющих золотом доспехах — она хладнокровно подрубила ему ноги и пробила шлем ударом обуха. Чуть погодя ее топор нашел горло какого-то знаменитого копейщика из Аркадии.

Три или четыре великих героя, чьи имена могли бы стать украшением любой саги, пали от ее руки за один этот час. Но Соня даже не запомнила их лиц.

Она вытерла кровь с лица тыльной стороной руки и огляделась. Поле боя превратилось в такую гигантскую, абсурдную мясорубку, что индивидуальный героизм потерял всякий смысл. Смерть чемпионов больше никого не впечатляла. Воины перешагивали через трупы великих царей с тем же равнодушием, что и через тела простых рабов. Здесь правила слепая, массовая бойня.

Внезапно грохот сражения в центре изменил тональность.

Ворота греческого лагеря с треском распахнулись. Из них, подобно потоку черной лавы, вырвался отряд, не похожий ни на кого из ахейцев.

Это были мирмидоняне. На них была глухая, угольно-черная броня, поглощавшая солнечный свет. Они не издавали ни единого боевого клича. Они наступали в абсолютном, пугающем молчании, идеальным клином врезаясь в самое сердце хеттских порядков.

Во главе этого черного клина шел воин в доспехах, выкованных самим богом-кузнецом. Ахиллес. Его волосы развевались, как пламя, а копье в его руках было подобно молнии Зевса. Он больше не был просто полководцем, мстящим за друга. Он стал воплощением самой Смерти, выпущенной на свободу.

Соня, находясь на фланге, завороженно смотрела, как этот черный клин с чудовищной скоростью вспарывает ряды анатолийской пехоты. Ни железные мечи, ни ярость хеттов не могли их остановить. Мирмидоняне шли прямо к главной цели, прорубая просеку из человеческих тел.

И тут по рядам союзников, словно ядовитый ветер, пронеслась весть.

— Тархунд мертв! Владыка мертв!