— Медленно! — крикнул Ахиллес, бросаясь в новую атаку.

Начался самый жестокий, самый страшный танец смерти, который когда-либо видели эти древние улицы. Ахиллес наносил удары градом: колол, рубил, бил тяжелым щитом. Соня кружилась, уклонялась, парировала. Звон ванирской стали о божественную бронзу оглушал.

Соня понимала: в прямом обмене ударами она проиграет. Он был физически сильнее и абсолютно не знал усталости. Ей нужно было использовать всё.

Увернувшись от очередного смертельного выпада, она ударила ногой по обломкам перевернутой египетской повозки, швырнув в лицо Ахиллесу облако горячей золы и щепок. Полубог лишь на миг прикрыл глаза щитом. Этого мига Соне хватило, чтобы проскользнуть сбоку и нанести рубящий удар в ребра.

Лезвие со скрежетом скользнуло по его кирасе, оставив глубокую борозду, но не пробив ее. В ответ Ахиллес ударил Соню краем щита в грудь. Раздался хруст — кажется, треснуло ребро. Соня отлетела, проломив спиной хлипкую глинобитную стену какой-то лавки, и рухнула в груду битых глиняных кувшинов.

Ахиллес прыгнул следом, занося меч для добивающего удара. Соня, не поднимаясь, схватила здоровенный, тяжелый кувшин с высохшей краской и швырнула прямо в его идеальное лицо. Кувшин разлетелся вдребезги о щит, окатив грека облаком красной пыли.

Ослепленный, он рубанул наотмашь, рассекая воздух. Соня подсекла его под колени древком топора. Ахиллес пошатнулся, но устоял, тут же ударив ее бронированным кулаком. Соня кубарем покатилась по улице, оставляя за собой кровавый след.

Она тяжело поднялась, опираясь на топор. Дышать было больно. Левый глаз заплывал кровью.

Ахиллес, покрытый красной краской и пылью, шагал к ней. Он тоже тяжело дышал, но его глаза горели все той же безумной жаждой убийства.

— Ты сильна, варварка. Сильнее Гектора, — выдохнул он. — Но я — бессмертен!

Он с ревом сорвался с места для последней, сокрушительной атаки. Он оттолкнулся от обломка каменной колонны, взмывая в воздух, чтобы обрушить на нее всю свою массу и мощь гравитации, прикрывшись щитом и выставив вперед меч.

Время для Сони замедлилось. Она видела его летящим на нее. Блокировать этот удар было невозможно — он раздавит ее вместе с топором. Бежать некуда.

Ее инстинкт выживания, отточенный в ледяных пустошах Ванахейма, взял верх над рассудком. Она не стала отступать. Она упала на спину, пропуская летящего Ахиллеса прямо над собой.

В тот момент, когда его нога опускалась на землю для приземления, Соня увидела его. Натянутое, как якорный канат, сухожилие над пяткой, не прикрытое поножами. Уязвимое место любой брони.

С диким, нечеловеческим криком, вложив в этот удар последнюю искру своей варварской ярости и угасающих сил, Соня рубанула топором снизу вверх, параллельно земле.

Лезвие из серой стали с хрустом врубилось в плоть.

Раздался звук, похожий на то, как лопается толстая корабельная мачта. Сталь перерубила пяточное сухожилие, раздробила пяточную кость и застряла в суставе.

Ахиллес рухнул. Приземление, которое должно было стать смертельным для Сони, превратилось в катастрофу для него самого. Он с грохотом упал на мостовую, выронив меч. Страшный, нечеловеческий вопль боли вырвался из его груди, перекрывая гул пожаров.

Непобедимый чемпион Греции бился на земле, хватаясь за разорванную, истекающую кровью ногу.

Мирмидонцы взревели в один голос. Десятки копий опустились, и черная стена двинулась на Соню, готовую разорвать ее на куски. Ванирка с трудом выдернула топор из раны и, пошатываясь, встала, готовясь умереть, забрав с собой столько, сколько сможет.

Но тут над улицей разнесся хриплый, срывающийся крик:

— СТОООООЙ!!!

Мирмидонцы замерли.

Ахиллес, белый как мел, покрытый потом, краской и пылью, приподнялся на локтях. Его глаза, из которых исчезло безумие, уступив место мучительной ясности, смотрели на Соню. Он дышал так тяжело, что у него свистело в груди.

— Назад… — прохрипел он своим воинам. — Расступитесь… Я сказал… расступитесь!

Копья медленно, нехотя поднялись. Черная стена снова разошлась.

Ахиллес посмотрел на свою раздробленную ногу, из которой толчками хлестала кровь, а затем перевел взгляд на стоящую над ним рыжую воительницу.

— Твоя сталь… и правда быстрее мысли, северянка, — выдавил он из себя, и на его губах показалась кровавая пена. — Ты… остановила меня.

Соня, тяжело опираясь на топор, вытерла кровь с разбитого лица.

— Боги смертны, грек, — хрипло ответила она, глядя на него без торжества, лишь с глубокой усталостью. — Если бить их достаточно сильно. Прощай. И передай привет своим братьям в Аиде.

— Не торопись хоронить меня, Рыжая, — криво усмехнулся Ахиллес. — Ты глазом не успеешь моргнуть, как я снова встану на ноги. Во мне течет кровь богов, эта жалкая царапина затянется в считанные дни. А потом я отыщу тебя, и мы попробуем снова.

— Как скажешь, — равнодушно пожала плечами Соня. — Но поторопись. Я не буду ждать тебя вечно.

— Я приду, — упрямо повторил сраженный полубог. — До встречи, Рыжая.

— Прощай, Златовласый.

Она развернулась и похромала к своему отряду. Тахарка подхватил ее под свободную руку, Гиппотоя прикрыла щитом со спины.

Мирмидонцы, молчаливые и мрачные, провожали их взглядами, не смея ослушаться последнего приказа своего поверженного вождя. Отряд, поддерживая раненых и спасенную Меланиппу, растворился в дымных переулках, уходя в сторону порта, туда, где их ждал корабль и шанс покинуть этот горящий, сошедший с ума мир.

«Черный Лев» шел на север, унося героев прочь от пылающих берегов Египта, куда вторглись безжалостные Народы Моря. Ветер надувал квадратный парус, соленые брызги смывали с палубы и доспехов копоть великой бойни. Меланиппа быстро шла на поправку, а Рыжая Соня впервые за много дней позволила себе спать, не держа руку на рукояти топора.

Через несколько дней пути эфиопский капитан приказал бросить якорь в одной из бухт Крита, чтобы пополнить запасы пресной воды и провизии.

Крит конца бронзового века был островом-призраком, застрявшим между великим прошлым и смутным будущим. Древние владыки этих мест, строившие гигантские дворцы-лабиринты без оборонительных стен, давно сгинули. Их величественные резиденции, украшенные потускневшими фресками с изображением юношей, прыгающих через спины быков, теперь были частично разрушены землетрясениями и временем. В портах хозяйничали суровые микенские торговцы и наемники, а в воздухе все еще витал дух древней магии, смешанный с запахом оливкового масла и вяленой рыбы.

Соня, сойдя на берег, с любопытством разглядывала красные, сужающиеся книзу деревянные колонны древнего дворца, возвышавшегося над портовым городком.

Вдруг ее внимание привлек корабль, стоявший у соседнего пирса. Его обводы были изящнее грубых греческих галер, а на мачте трепетал парус, выкрашенный в знакомый троянский пурпур. На палубе кипела работа — матросы грузили амфоры с зерном и вином, а на пирсе стоял высокий, статный воин в начищенной бронзовой кирасе, отдавая приказы.

— Во имя Крома, — усмехнулась Соня, подходя ближе. — Если только у меня не двоится в глазах от критского солнца… Эней!

Троянский принц обернулся. Узнав ванирку, он просиял искренней, широкой улыбкой, от которой морщинки усталости на его лице на мгновение разгладились.

— Рыжая Соня! — он шагнул навстречу и крепко, по-воински сжал ее предплечье. — Боги свидетели, я рад видеть тебя живой! В лагере говорили, что ты отправилась в погоню за похитителями и сгинула в море.

— Меня не так-то просто утопить, принц, — фыркнула Соня, кивнув в сторону подошедших Гиппотои и Меланиппы. — Мы забрали свое и ушли по-варварски. Рассказывай! Что с Троей? Ахейцы нарушили перемирие?

Эней рассмеялся — легко и свободно, как человек, с плеч которого свалилась гора.

— Война закончилась, Соня. Закончилась миром. Троя стоит!