Ахиллес прорвался к командной колеснице хеттов. Одним ударом своего копья он пробил окованный железом щит Тархунда и пригвоздил анатолийского полководца к борту повозки.

Обезглавив армию союзников, мирмидоняне не стали развивать успех. По команде своего вождя они развернулись и так же слаженно, не ломая строя, отступили обратно за ворота лагеря, оставив центр союзников в состоянии полного шока и хаоса.

Соня ожидала, что сейчас начнется паника и повальное бегство. Но хетты удивили ее. Потеряв своего предводителя, они не бросились бежать. Обученные железной дисциплине Востока, они сомкнули щиты и начали планомерный, скоординированный отход. За ними, огрызаясь стрелами и прикрывая друг друга, потянулись троянцы, эфиопы и амазонки.

Греки не преследовали их. Они тоже были истощены до предела, довольствуясь тем, что отстояли свои корабли и преподали союзникам кровавый урок.

На равнину Иды опустилась ночь. Поле битвы было усеяно тысячами тел, сломанными колесницами и тушами мертвых слонов, похожими в темноте на упавшие холмы.

Соня, прихрамывая, брела обратно к троянскому лагерю. Ее топор отяжелел. Исход этого титанического столкновения оставался неясным. Ни одна из сторон не победила, но обе умылись кровью так обильно, что земля перестала ее впитывать.

Глядя на чернеющие вдали стены Трои, Соня вспомнила слова египтянина. «Песчинка сломала механизм». И теперь этот сломанный механизм собирался перемолоть их всех.

Спустя два дня после бойни, когда ветер наконец разогнал над Скамандром смрад паленого мяса, в тронном зале Приама снова повисла тишина. Но на этот раз это была тишина позора.

Старый царь сидел на золотом троне, сгорбившись, словно на его плечи внезапно лег вес всех каменных блоков Илиона. Он даже не поднял глаз, когда в зал снова вошел Одиссей.

Владыка Итаки не торжествовал. В его позе не было высокомерия победителя, только безмерная усталость человека, который вынужден снова убирать грязь за чужой глупостью.

— Я предупреждал тебя, Приам, — голос Одиссея был сух, как осенний лист. — Клятвопреступление всегда оплачивается кровью. И чьей крови в этот раз пролилось больше?

Троянские полководцы угрюмо молчали, пряча глаза.

Вперед неуверенно выступил новый командующий хеттов. Это был молодой аристократ по имени Арнуванда, племянник погибшего Тархунда. Его роскошные железные доспехи были ему великоваты, а в глазах плескался нескрываемый страх перед ответственностью, которая внезапно свалилась на его плечи вместе с гибелью дяди.

— Это… это была ошибка, — выдавил из себя хетт, нервно теребя эфес меча. — Мой дядя был горяч, но теперь его нет. Мои воины тоже устали. Мы согласны на мир. Мы поддержим договор.

Одиссей едва заметно усмехнулся в бороду.

— Боги милостивы к вам, глупцы, — произнес грек. — Мои условия не изменились. Припасы и серебро. Но теперь нам потребуется больше времени. Семь, а то и десять дней. У нас появились новые мертвецы, которым нужны погребальные костры, и новые пробоины в кораблях, которые нужно заделать.

Приам молча кивнул. Договор был скреплен вновь, и на этот раз ни у кого не было желания спорить с судьбой.

Соне было душно во дворце. Запах страха и политических интриг раздражал ее ванирское чутье даже больше, чем вонь поля боя. Покинув совет, она поднялась на самые высокие крепостные стены — туда, где ветер с Эгейского моря бил в лицо, остужая горячую кровь.

Она облокотилась на нагретые солнцем зубцы парапета, рассеянно поглаживая рукоять топора.

— Город пахнет смертью даже в часы перемирия, не так ли?

Соня повернула голову. В нескольких шагах от нее стоял высокий, статный воин. Она видела его мельком на пирах, но до сих пор им не доводилось говорить. Это был Эней, дарданский принц и родственник царя Приама. В отличие от заносчивого Париса или прямолинейного Гектора, в Энее чувствовалась глубокая, затаенная задумчивость. Его доспехи были великолепны, но носил он их не ради хвастовства, а как тяжелую необходимость.

— Смерть везде пахнет одинаково, принц, — пожала плечами Соня. — Будь то северные снега или ваши пески.

Эней подошел ближе и встал рядом, глядя на далекую полоску моря.

— Эта земля проклята, северянка, — тихо произнес он. В его голосе не было страха, только холодная констатация факта. — Десять лет мы сеем здесь не пшеницу, а клинки. Земля пресытилась. Когда эта бессмысленная война наконец закончится, и греки уплывут, я не останусь в Троаде. Я заберу своего старика-отца, жену, сына и тех людей, что захотят пойти за мной. Мы построим новые корабли и уйдем за море. На запад. Чтобы основать новый город.

Соня с любопытством посмотрела на профиль троянца.

— И ты надеешься, что от этого что-то изменится? — она горько усмехнулась. — Я обошла полмира, Эней. От Зингары до Кхитая. Поверь мне, люди везде одинаковы. Жадность, зависть и жажда чужой крови путешествуют вместе с ними в трюмах их кораблей. Там, за морем, вы просто построите новые стены, чтобы защищаться от новых врагов.

Эней долго молчал, глядя, как чайки кружат над греческим лагерем.

— Возможно, ты права, — неохотно согласился он. — От природы человека не убежишь. Но… даже если новый город однажды сгорит в новой войне, мы получим хотя бы несколько лет мира. Несколько лет, чтобы вырастить детей, не вздрагивая от звука боевой трубы. В наше время, Соня, это лучше, чем ничего.

Ванирка, вспомнив свое собственное сиротливое детство на растерзанном Севере, смягчилась.

— Да, — тихо сказала она. — Лучше, чем ничего. Пусть боги, в которых ты веришь, дадут тебе этот шанс.

Они стояли молча, объединенные внезапным пониманием двух ветеранов, до смерти уставших от крови.

Их взгляды обратились к греческому лагерю внизу. Дым от погребальных костров уже рассеялся, и теперь на берегу кипела иная работа. Сотни людей, похожих с высоты стен на муравьев, суетились вокруг циклопической конструкции из сосновых бревен. Они возводили строительные леса, пилили древесину и стягивали каркас толстыми канатами.

Конструкция, возвышавшаяся над шатрами, все больше приобретала узнаваемые очертания.

— Во имя Крома, что эти безумцы там строят? — нахмурилась Соня, прищуриваясь от яркого солнца. — Это похоже на… лошадь?

Эней проследил за ее взглядом и спокойно кивнул.

— Да, это конь. Греки поклоняются Посейдону. Он не только бог океанских бурь, но и создатель лошадей. По их обычаям, чтобы умилостивить морского владыку и получить безопасный ветер для возвращения домой, нужно принести ему богатый дар. Видимо, они решили оставить на нашем берегу подношение, равного которому еще не было.

Соня недоуменно почесала шрам на скуле. Она видела, как в Стигии возводили гигантских каменных змей, а в Вендии — многоруких идолов, но тратить столько отличного корабельного леса на деревянную статую перед самым отплытием казалось ей дикостью.

— Странный обычай, — фыркнула ванирка, отворачиваясь от парапета. — Лучше бы пустили эти бревна на ремонт своих дырявых корыт.

Эней лишь пожал плечами, провожая взглядом фигуру уходящей наемницы. А там, внизу, под равнодушным солнцем Троады, деревянный исполин медленно обрастал обшивкой.

Перемирие затянулось, превратившись в томительное ожидание. Воздух над лагерем амазонок звенел от скуки и напряжения. Воительницы, привыкшие к ежедневным схваткам, теперь изводили себя бесконечными тренировками, полировкой доспехов и азартными играми на трофейные греческие драхмы.

Рыжая Соня вернулась в лагерь ближе к вечеру. Она провела день в городе, бродя по рынкам и прислушиваясь к сплетням. Говорили, что греки уже погрузили большую часть добычи на корабли и ждут только попутного ветра, чтобы отплыть на рассвете следующего дня. Деревянный конь на берегу был почти готов — его огромная голова уже возвышалась над частоколом их лагеря, глядя пустыми глазами на город, который они так и не смогли взять.