Вернувшись в свой шатер, Соня сразу почувствовала неладное. Вещей Меланиппы не было на месте. Ее доспехи, ее любимый лук, ее плащ из волчьей шкуры — все исчезло.

— Меланиппа! — позвала она, выходя наружу. — Эй, кто-нибудь видел кудрявую?

Амазонки у соседнего костра лишь пожали плечами. Никто не видел ее с самого утра.

Соня вернулась в шатер, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. На ее спальном месте, приколотый кинжалом Меланиппы к свернутой шкуре, лежал свиток папируса.

Она развернула его. Символы, начертанные темными чернилами, не были ни греческими, ни хеттскими. Это было древнее, угловатое письмо, которое она видела только на стенах разрушенных храмов в Стигии и на амулетах черных колдунов Кхитая. Язык, забытый в этом мире, но живой в ее памяти.

«Мое терпение велико, дочь Севера, но терпение моих владык в Черной Земле иссякло. Жрецы Амона жаждут знаний, которые ты хранишь в своей рыжей голове. Если хочешь увидеть свою подружку живой, ты знаешь, куда плыть. Врата Нила открыты для тебя. Не опаздывай».

Подписи не было. Лишь нарисованный в углу стилизованный змей, кусающий свой хвост.

— Ах ты ж, лысая гадюка… — прошипела Соня, сминая папирус в кулаке.

Она вылетела из шатра, вскочила на первого попавшегося коня и галопом помчалась к морю. Ветер свистел в ушах, но она не замечала его. Добравшись до высокого утеса, она спешилась и вгляделась в морскую даль.

Солнце уже садилось, окрашивая воды Эгейского моря в цвет крови. Далеко на юге, почти на горизонте, она увидела одинокий парус. Узкий, длинный корабль с характерным высоким носом, украшенным изображением лотоса, быстро уходил в сторону Африки.

Египтянин не блефовал. Он забрал ее.

Пентесилея выслушала доклад Сони, сидя у костра. Лицо царицы было бесстрастным, как маска из бронзы, но в глазах горел опасный огонь.

— Похищение сестры — это оскорбление для всех нас, — произнесла она, глядя на смятый папирус, который не могла прочесть. — В другое время я бы подняла все копья Амазонии и преследовала бы этого шакала до самых Фив. Но я дала клятву Приаму защищать Трою. Моя честь и честь моего народа связаны с этими стенами, пока греки не уберутся отсюда.

Она подняла взгляд на Соню.

— Но я не могу оставить Меланиппу в беде. Ты пришла к нам чужой, но стала одной из нас. И она стала тебе дорога. Возьми добровольцев, Рыжая Соня. Возьми корабль и верни нашу сестру. А голову этого жреца привези мне в дар.

— Я сделаю это, царица, — кивнула Соня. — Клянусь своей сталью.

Новость о похищении быстро разлетелась по лагерю. Желающих отправиться с Соней было больше, чем мог вместить один корабль. В итоге она отобрала десяток самых опытных воительниц, включая Гиппотою, которая заявила, что ей надоело сидеть на месте и смотреть на стены Трои.

Помощь пришла, откуда не ждали. Мемнон, царь эфиопов, узнав о случившемся, сам нашел Соню.

— Египтяне — старые враги моего народа, — сказал он, сверкая глазами. — Их жрецы плетут интриги и против моего трона. Я дам тебе свой лучший корабль, «Черный Лев», и команду моих моряков. Они знают путь в Дельту и ненавидят слуг фараона не меньше твоего.

Спустя час «Черный Лев», быстроходная эфиопская бирема, уже резал форштевнем темные воды. Ветер был попутным, и гребцы налегали на весла, стремясь догнать похитителей.

Соня стояла на корме, глядя, как берег Троады растворяется в ночной темноте. Где-то там остались Приам, Гектор, Эней и Кассандра. Их судьба должна была решиться завтра. Но ее война теперь лежала в другой стороне.

Прошло несколько часов. Берег давно скрылся из виду. Вокруг было только черное море и черное небо, усыпанное чужими звездами.

Внезапно один из моряков на мачте закричал и указал назад, на север.

— Смотрите! Там, откуда мы пришли!

Соня и амазонки повернулись. На горизонте, там, где должна была быть Троя, небо начало светлеть. Это не был рассвет. Свет был багровым, дрожащим, зловещим. Он разрастался с каждой минутой, словно гигантский огненный цветок, распускающийся в ночи.

— Великие боги… — прошептала Гиппотоя, схватившись за борт. — Что это?

— Пожар, — мрачно ответила Соня. — Огромный пожар.

— Но что горит? — спросила другая амазонка, вглядываясь в зарево. — Неужели греки нарушили перемирие и напали ночью?

— Или троянцы решили сжечь их корабли перед отплытием? — предположил эфиопский кормчий.

— А может… — Гиппотоя запнулась. — Может, они просто сожгли того огромного деревянного коня в жертву Посейдону, как и собирались? И свой лагерь заодно, чтобы ничего не оставлять?

Вопросы повисли в воздухе. Ответов не было. Они были слишком далеко. Зарево пульсировало и росло, окрашивая низкие облака в цвет запекшейся крови.

Соня смотрела на этот огонь, и ее сердце сжалось от недоброго предчувствия. Слова Кассандры всплыли в памяти: «Я вижу, как этот город превращается в огромный погребальный костер». И слова египтянина: «Песчинка сломала механизм, и теперь он может перемолоть все».

Что бы там ни происходило, это был конец. Конец Трои, конец великой войны, конец эпохи. И она пропускала этот финал.

— Налегайте на весла! — крикнула она гребцам, отворачиваясь от багрового горизонта. — Наше дело — на юге.

Корабль устремился в темноту, унося их все дальше от величайшей трагедии древнего мира, к берегам таинственной Черной Земли, где их ждала своя собственная война.

Море изменило свой цвет с глубокого синего на мутно-зеленый, а соленый бриз сменился густым, удушливым зноем, пахнущим илом, цветущим лотосом и горячим песком. «Черный Лев» входил в дельту великого Нила.

Впереди, разрезая мутные воды, показался изящный, выкрашенный в яркие цвета патрульный корабль под парусом из тонкого льна. На его носу красовался Глаз Гора, а на палубе выстроились лучники в белых набедренных повязках.

На эфиопской биреме прозвучала команда, и весла замерли. Пришло время разыграть их единственный козырь.

По плану, придуманному наспех во время пути, эфиопы должны были изображать беспринципных нубийских работорговцев, возвращающихся с богатой добычей. Амазонкам и Рыжей Соне досталась самая унизительная, но необходимая роль — этого самого «товара».

Соня сидела на раскаленных досках палубы, сцепив зубы так, что заходили желваки. Она, Гиппотоя и остальные воительницы были лишены доспехов, совершенно нагие и прикованы друг к другу тяжелыми железными цепями за руки и за шеи. Их покрывал слой пота и дорожной грязи. Соня ненавидела чувствовать себя беззащитной, а ощущение холодного железа на голой коже будило в ней самые темные, варварские инстинкты. Ее верный стальной топор сейчас лежал спрятанный на дне трюма под тюками с гнилым зерном.

Египетский патрульный корабль подошел вплотную, борт о борт. На палубу «Черного Льва» уверенно шагнул египетский капитан — смуглый, богато одетый офицер с широким золотым ожерельем-усехом на груди.

Навстречу ему, широко улыбаясь и раскинув руки в притворном подобострастии, вышел капитан эфиопов.

— Да будут милостивы к тебе боги Черной Земли, благородный господин! — громко, с нарочитым нубийским акцентом воскликнул он. — Мое судно — твое судно!

Египтянин брезгливо оглядел ободранную палубу, а затем его взгляд упал на скованных женщин. Глаза офицера алчно блеснули.

— Смотри, начальник, какие самки! — тут же засуетился эфиоп, звеня браслетами и указывая на свой «товар». — Дикие львицы с самого Севера и варварки с холмов Анатолии! Отличная выдалась война под стенами Трои, клянусь крокодилами Нила! Эти дураки-цари так были заняты резней, что эти девки достались мне почти за бесценок. Везу в Мемфис на продажу. Любой вельможа отдаст за таких целое состояние!

Египетский офицер медленно подошел к Соне. Он с похотливым восхищением оглядел ее крепкую, мускулистую фигуру, огненно-рыжие волосы и синие, полные лютой ненависти глаза.

— Клянусь богиней Бастет… — пробормотал он, облизнув губы. — Я бы не отказался прикупить парочку таких дикарок прямо сейчас.