Соня поспешно отвернулась к огню, чувствуя, как краска заливает ее обветренные щеки.

— Всем спокойной ночи, — буркнула она, заворачиваясь в свой волчий плащ и демонстративно поворачиваясь спиной к лагерю.

Она закрыла глаза, пытаясь представить небо Ванахейма. Завтра будет новый день в этом странном бронзовом мире. Завтра она решит, что делать дальше.

Отряд двигался на запад, навстречу холодному ветру, что дул с далекого, невидимого моря. Для Сони нашлась запасная лошадь — крепкий, норовистый жеребец, которого вели в поводу. Он был не чета ее косматому северному скакуну, павшему в буран, но ванирка умела управляться с любым зверем, у которого было четыре ноги и хвост.

Она ехала чуть позади Гиппотои, стараясь не смотреть в сторону кудрявой амазонки и выкинуть из головы смущающие образы прошлой ночи. «Чужое небо — чужие нравы, — угрюмо думала она. — Мое дело — махать топором, а не судить, кто с кем греется под шкурами».

Солнце перевалило за полдень, когда Гиппотоя, ехавшая в авангарде, резко натянула поводья. Она подняла руку в бронзовом наруче, призывая к тишине.

— Пыль на востоке, — коротко бросила она.

Соня прищурилась. Действительно, на горизонте, там, откуда они пришли, поднималось бурое облако. Оно двигалось быстро, гораздо быстрее, чем обычный конный отряд.

— Союзники? — спросила ванирка, перехватывая топор поудобнее.

Лицо Гиппотои окаменело. В ее серых глазах вспыхнула такая древняя, лютая ненависть, что Соне стало не по себе.

— В этих степях у нас нет союзников, кроме ветра и смерти, — процедила амазонка сквозь зубы. — Это кентавры. К оружию, сестры! Построить «стену щитов»! Они не должны сбить нас с ног первым ударом!

Амазонки, повинуясь команде, спешились. Коней отвели в тыл, образовав из них живой заслон. Женщины сомкнули ряды, выставив вперед большие круглые щиты, обитые медью, и длинные копья.

— Кентавры? — переспросила Соня, вставая в строй рядом с Гиппотоей. — Я слышала байки о племенах, которые живут в седле и едят сырое мясо, но…

— Они не живут в седле, Рыжая, — мрачно ответила сотница, опуская забрало своего коринфского шлема. — Смотри.

Пыльное облако приблизилось, и из него вырвался грохот, подобный камнепаду. Земля затряслась. И тогда Соня увидела их.

Ее разум, закаленный в битвах с пиктами, стигийскими колдунами и чудовищами из забытых крипт, на мгновение отказался верить глазам.

Это были не всадники. Существа, несущиеся на них галопом, были кошмарным гибридом человека и зверя. Могучие конские туловища, покрытые жесткой шерстью, переходили там, где должна быть шея, в мускулистые человеческие торсы.

Они не были дикими животными. Их бородатые лица, искаженные яростью, были разумны. На конских крупах и человеческих плечах блестела грубая, но прочная бронзовая броня. Они размахивали тяжелыми дубинами, окованными железом, и огромными луками, посылая стрелы на полном скаку.

— Кром, Митра и все боги Асгарда… — выдохнула Соня. — В какой же ад меня занесло?

— Держите строй! — перекрывая топот, закричала Гиппотоя. — Не дайте им прорваться!

Лавина плоти, мышц и бронзы обрушилась на строй амазонок. Удар был страшен. Несколько щитов разлетелись в щепки, женщин отшвырнуло назад, смяло копытами. Воздух наполнился ржанием, человеческими криками, звоном металла и хрустом костей.

Это была не битва двух армий. Это была первобытная бойня, столкновение двух видов, которые ненавидели друг друга с тех пор, как мир был юн. Кентавры дрались с животной яростью, используя и оружие, и свои копыта. Амазонки отвечали холодной, отточенной дисциплиной и смертоносными ударами копий.

Соня оказалась в самом центре водоворота. Огромный гнедой кентавр, размахивая дубиной, пытался растоптать ее. Ванирка нырнула под удар, перекатилась по земле, едва увернувшись от смертоносного копыта.

Она быстро поняла их слабость. Человеческий торс был высоко, защищен броней и досягаемостью их длинных рук. Но конское тело было уязвимо.

Вскочив на ноги, Соня с диким ванирским кличем, который перекрыл даже рев битвы, обрушила топор на переднюю ногу кентавра. Сталь, выкованная в холодных горах севера, с хрустом перерубила кость и сухожилия. Гигантское существо рухнуло на землю, визжа от боли. Соня, не теряя ни секунды, запрыгнула на его бьющийся круп и вогнала топор в основание человеческой шеи, оборвав визг.

Битва кипела вокруг. Соня вертелась волчком, ее топор превратился в размытое пятно смерти. Она подрубала ноги, вспарывала конские животы, парировала удары дубин рукоятью топора. Сталь против бронзы, ярость северянки против мощи полузверей.

Краем глаза она увидела, как ту самую кудрявую амазонку прижали к земле двое кентавров. Один занес копье для добивающего удара.

Соня метнулась к ним, словно разъяренная рысь. Ударом плеча в бронзовом наплечнике она сбила одного кентавра с ног, а второму, замахнувшемуся копьем, нанесла страшный удар снизу вверх, вспоров конскую грудь. Кровь хлестнула горячим потоком, заливая ее с головы до ног.

Она убила пятерых или шестерых, прежде чем кентавры дрогнули. Их напор разбился о несокрушимую стену щитов амазонок и ярость рыжей варварки, которая дралась так, словно сама была демоном войны.

Потеряв половину отряда и своего вожака, которому Гиппотоя копьем пробила горло, кентавры повернули назад.

Усталые победительницы стояли среди тел, тяжело дыша, опираясь на окровавленное оружие.

Соня вытерла пот, смешанный с кровью, со лба. Она увидела, как один из убегающих кентавров остановился на вершине холма и обернулся. У этого существа были более изящные черты лица, а грива была заплетена в сложные косы с вплетенными костями.

Это была самка.

Кентаврида смотрела прямо на Соню. В ее больших, влажных глазах не было страха, только холодное, разумное запоминание. Она словно выжигала образ рыжей убийцы в своей памяти. Затем она резко повернулась, хлестнула длинным хвостом и скрылась за холмом.

— Мы еще встретимся, тварь, — прошептала Соня, чувствуя, как по спине пробежал холодок предчувствия.

Вечер опустился на степь, пахнущую медью и смертью. Амазонки похоронили своих павших сестер под каменным курганом, спев над ними суровую песню прощания. Раненых перевязали.

У большого костра Гиппотоя подошла к Соне. Сотница выглядела утомленной, ее доспехи были изрублены, а на щеке добавился свежий порез.

— Ты хорошо дралась, Рыжая, — произнесла она, и в ее голосе больше не было иронии. — Твое железо сегодня спасло многих из нас.

Она положила руку на плечо Сони.

— Мы не спрашиваем, откуда ты пришла и каким богам молишься. Сегодня ты пролила кровь вместе с нами. Ты смешала свою ярость с нашей. Отныне ты не гостья и не союзница. Ты — сестра по оружию.

Соня молча кивнула, принимая честь.

— Твоя броня никуда не годится, — продолжила Гиппотоя, критически осматривая ванирку. — Кольчуга порвана в трех местах, а от твоей волчьей шкуры остались одни лохмотья, пропитанные кровью кентавров.

Амазонки принесли снаряжение, снятое с одной из погибших сестер. Бронзовый анатомический панцирь, поножи, новый алый плащ из плотной шерсти и шлем с высоким гребнем.

Соня сняла остатки своего северного снаряжения. Когда она облачилась в бронзу, она почувствовала себя странно. Металл был тяжелее и жестче, чем ее старая кольчуга, он сковывал движения, но давал ощущение монолитной защиты.

Она надела шлем, и мир сузился до Т-образной прорези. Теперь, в отсветах костра, она ничем не отличалась от остальных воительниц Пентесилеи. Только тяжелый ванирский топор из серой стали, висевший у нее на поясе, выдавал ее чуждое происхождение.

Лагерь затихал. Напряжение боя постепенно отпускало, уступая место свинцовой усталости и той особой, звенящей пустоте, что приходит к выжившим после великой резни.

Соня сидела у огня, глядя на пляшущие языки пламени, когда к ней подошла та самая кудрявая амазонка, которую она спасла в бою. Ее звали Меланиппа. На ее бедре была свежая повязка, но глаза горели лихорадочным, темным огнем.