Ночь после великой битвы не принесла покоя. Лагерь союзников, раскинувшийся в тени троянских стен, затих, но это была не тишина сна, а тяжелое, стонущее забытье раненого зверя. Воздух был густым и липким, пропитанным запахом медной крови, сгоревшего дерева и человеческого страха.

В шатре амазонок было душно. Меланиппа, измученная боем, спала на куче шкур, разметавшись, тихо постанывая во сне — видимо, снова и снова переживая схватку у колесниц.

Рыжая Соня не могла спать. Рана на бедре, нанесенная копьем Диомеда, горела тупой, пульсирующей болью, но не она держала ее в бодрствовании. Ее ванирские инстинкты, обостренные до предела в этом чужом мире, выли, словно волки на луну. Она чувствовала, как вокруг Трои сжимается кольцо судьбы, такое же неотвратимое, как прилив ледяного моря.

Ей нужен был воздух.

Набросив на плечи плащ и привычным движением сунув за пояс киммерийский кинжал — она никогда не расставалась со сталью, даже в нужнике, — Соня выскользнула из шатра.

Ночь была безлунной. Огромные костры, горевшие по периметру лагеря, отбрасывали пляшущие тени, превращая спящих воинов в груды мертвецов. Стены Илиона нависали над ними черной громадой, заслоняющей чужие звезды.

Она отошла на несколько шагов, вдыхая прохладный ночной бриз, пытаясь очистить легкие от смрада бойни.

— Ночной воздух Илиона полезен для ран, но вреден для души, северянка.

Голос прозвучал не из-за спины, а словно из самой тьмы, сгустившейся между шатрами. Соня среагировала мгновенно. Она не вздрогнула, не отпрыгнула — она просто развернулась на пятках, и кинжал, выхваченный из ножен, уже смотрел жалом в сторону звука.

Из тени, плавно, словно змея, выползающая на нагретый камень, выступила фигура.

Это был египетский посол. В темноте его белые льняные одежды казались саваном, а бритая голова блестела, как отполированный череп. Его глаза, густо обведенные сурьмой, поймали отблеск далекого костра и вспыхнули холодным, нечеловеческим светом.

— Я пришел без оружия, — произнес он, не делая попытки приблизиться к лезвию кинжала. Его голос был тих, но отчетлив, словно шелест сухого папируса. — Мое имя Небет-Ка, жрец храма Амона в Фивах. Я пришел говорить, а не убивать.

Соня не опустила оружие. Она чувствовала исходящий от него запах — древний, сладковатый аромат мирры и бальзамирования, запах, который она ненавидела всей душой.

— Чего тебе надобно здесь, посреди ночи, стигиец? — прорычала она, и слова вылетели прежде, чем она успела их обдумать.

Тишина стала абсолютной.

Улыбка — медленная, маслянистая — расползлась по узкому лицу египтянина.

— Стигиец… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Давно я не слышал этого имени. Очень давно.

Он сделал шаг вперед, игнорируя нацеленный на него кинжал.

— Стигия. Праматерь Кемет, Черной Земли, которую вы называете Египтом. Та, что была до фараонов, до пирамид, когда миром правили змееголовые боги и черные колдуны. Даже в Фивах это имя помнят лишь избранные, посвященные в самые темные свитки храмовых библиотек.

Его глаза впились в лицо Сони, словно пытаясь прочитать ее душу.

— А ты произносишь его так легко. Словно ругательство, привычное с детства. Я чувствовал на тебе печать иного времени с того момента, как увидел тебя на пиру Приама. Ты не отсюда, Рыжая Соня. Ты — обломок эпохи, которая утонула в океане времени. Ты из Хайбории, не так ли? Из мира, где сталь уже ковали, когда наши предки еще боялись огня.

Соня стиснула рукоять кинжала до побеления костяшек. Она была раскрыта. Этот жрец знал больше, чем все цари и герои этого бронзового мира вместе взятые.

— Если ты знаешь, кто я, то знаешь, что я делаю с колдунами, которые лезут в мою голову, — процедила она.

Небет-Ка тихо рассмеялся.

— О, я наслышан о твоей варварской прямоте. Но я здесь не для того, чтобы угрожать. Я здесь, чтобы предложить сделку.

Он махнул рукой в сторону черных стен Трои.

— Посмотри на этот город. Он величественен, не так ли? Но он уже мертв. Это лишь вопрос времени. Недели, месяцы… Греки не отступят. Их слишком много, и их ведет жажда золота и воля их мелочных богов. Троя падет, и резня будет такой, что Скамандр покраснеет от крови до самого моря. Никого не пощадят — ни мужчин, ни женщин, ни детей. Даже твоих амазонок пустят под нож или продадут в бордели Микен.

Он снова посмотрел на Соню.

— Зачем тебе умирать за чужой город в чужом времени? Египет вечен. Я предлагаю тебе убежище. Корабль ждет в тайной бухте. Ты будешь жить в Фивах как царица. Золото, рабы, покой… Можешь даже прихватить свою кудрявую подружку, если она тебе так дорога.

— А цена? — Соня знала, что стигийцы ничего не дают даром.

— Знания, — глаза Небет-Ка алчно блеснули. — Твоя память. Ты расскажешь жрецам Амона о своем мире. О географии Хайбории, о ее богах, о магии Аквилонии и, главное, о темных секретах древней Стигии. То, что для тебя — прошлое, для нас — ключ к абсолютному могуществу.

Соня молчала, взвешивая его слова. Золотая клетка в стране пирамид в обмен на предательство памяти своего мира? Бегство с поля боя, когда ее названные сестры готовятся к последней схватке?

Она медленно опустила кинжал, но не в ножны.

— Знаешь, что мы делаем с такими предложениями на Севере, жрец? — ее голос был холоднее ледников Ванахейма. — Мы запихиваем их обратно в глотки тем, кто их принес. Я лучше сдохну с мечом в руке на этих стенах, чем стану храмовой шлюхой у твоих змеиных богов. Катись в свою Черную Землю, пока я не передумала и не выпустила тебе кишки.

Небет-Ка не выказал ни гнева, ни разочарования. Он ожидал этого.

Его улыбка стала еще шире, превратив лицо в зловещую маску.

— Варварский ответ. Достойный и… предсказуемый. Что ж, я не тороплю тебя. Подумай еще, дочь Севера. Но думай быстро. Песок в клепсидре Трои почти истек. Погибель уже стоит у ворот, и у нее греческий шлем.

Он сделал шаг назад и начал растворяться в темноте так же неестественно, как и появился.

— Когда начнется резня, и ты поймешь, что сталь не всесильна, вспомни о Черном Ниле. Если, конечно, успеешь.

Тьма сомкнулась там, где он стоял. Остался только слабый, тошнотворный запах древних благовоний и ощущение липкого страха, который теперь поселился в сердце Сони прочнее, чем до его прихода.

Тронный зал Приама гудел, словно растревоженный улей. Воздух был сизым от дыма курений и пропитан потом разгоряченных спором полководцев.

Вести, принесенные лазутчиками на рассвете, казались невероятными: в стане ахейцев вспыхнул мятеж. Не просто ссора из-за наложницы или добычи, а кровавая, братоубийственная резня.

— Это дар самих богов! — потрясал кулаком Мемнон, чьи темные доспехи отражали свет жаровен. — Ахейские псы грызут друг другу глотки! Мы должны ударить немедленно, пока они не опомнились. Выведем колесницы и сбросим их в море!

— Глупец! — оборвал его Гектор. Щит Трои стоял у карты, скрестив могучие руки на груди. — Если мы нападем сейчас, перед лицом общей гибели они забудут о своих распрях. Страх смерти объединит их быстрее, чем приказы царей. Мы дадим им повод снова стать единой армией.

Рыжая Соня, прислонившись спиной к прохладной мраморной колонне, молча слушала перепалку. Рана на бедре, туго перетянутая чистым льном, пульсировала, но голова была ясной. Она видела логику в словах Гектора. Загнанная в угол крыса бросается в лицо; армия, которой некуда отступать, дерется вдесятеро злее.

Спор прервал звук рога у Скейских ворот. В зал, сопровождаемый настороженной троянской стражей, вошел человек.

Он не был великаном, как убитые Соней герои. Среднего роста, кряжистый, с широкой грудью и цепким, пронзительным взглядом глубоко посаженных глаз. На нем не было доспехов, лишь простой шерстяной плащ и оливковая ветвь в руке — знак мирного посланника.