Увидев амазонок, греки не повернули назад. Напротив, их командир издал торжествующий клич и, пришпорив коня, помчался прямо на них, уверенный в своей несокрушимости.

— А вот и первая кровь! — крикнула Гиппотоя, опуская копье.

Но Соня была быстрее. Ванирская ярость, дремавшая в ней последние дни, требовала выхода. Она вырвалась вперед, направив своего жеребца прямо на греческого командира.

Это не была дуэль по правилам. Это было столкновение двух стихий. Грек, видя перед собой женщину, презрительно усмехнулся под забралом и нанес удар копьем, который должен был пронзить ее насквозь.

Соня не стала парировать. Она отклонилась в седле с нечеловеческой гибкостью, пропуская смертоносное жало в дюйме от своей бронзовой кирасы. В то же мгновение она взмахнула своим стальным топором.

Удар пришелся не по всаднику, а по древку его копья. Сухое дерево, окованное медью, переломилось с треском, похожим на выстрел.

Грек потерял равновесие. Соня, используя инерцию движения, развернула коня и нанесла второй удар — страшный, рубящий удар сверху вниз.

Лезвие топора из серой северной стали, закаленное в крови ледяных великанов, встретилось с греческим шлемом. Бронза не выдержала. Раздался отвратительный скрежет разрываемого металла и хруст кости. Командир ахейцев, даже не успев вскрикнуть, рухнул с коня, словно мешок с зерном, с разрубленной головой.

Остальные греки, увидев гибель своего предводителя в первые же секунды боя, замерли. Их знаменитая дисциплина рассыпалась в прах перед лицом этой первобытной свирепости. Они развернули коней и в панике помчались обратно к своему лагерю у моря, гонимые улюлюканьем и стрелами амазонок.

Соня спешилась и подошла к поверженному врагу. Она наступила сапогом на его грудь и с усилием выдернула топор из разрубленного шлема.

Подоспевшая Меланиппа, спрыгнув с коня, подбежала к трупу. Она с трудом стянула с него расколотый шлем. Увидев лицо мертвеца, она побледнела под слоем дорожной пыли и отшатнулась, прижав руку ко рту.

— Боги Олимпа… — прошептала она, глядя на Соню с суеверным ужасом. — Рыжая… Ты хоть понимаешь, кого ты только что отправила в Аид?

Соня равнодушно пожала плечами, вытирая топор о плащ убитого.

— Какого-то крикливого южанина в слишком дорогих доспехах. Он был слишком медленным для своего гонора.

— Это Аякс! — воскликнула Гиппотоя, подъехавшая следом. Ее глаза были широко раскрыты. — Аякс Локрийский, Быстроногий! Он считался вторым по быстроте после самого Ахиллеса! Говорят, он мог обогнать пущенную стрелу! На его счету сотни побед, он убивал чудовищ и героев!

— Значит, сегодня стрела оказалась быстрее, — буркнула Соня, вскакивая в седло. Для нее это имя было пустым звуком. В ее мире таких «непобедимых» героев хоронили каждый день. — Едем. Царица не любит ждать.

К вечеру огромная армия союзников разбила лагерь на равнине перед Троей. Тысячи костров зажглись в сумерках, соперничая со звездами. Запах жареного мяса и дыма смешался с запахом близкого моря.

Соня стояла у своего шатра, глядя на город. Стены Трои были усеяны факелами. Там, за этими неприступными бастионами, решалась судьба эпохи. Она чувствовала странное спокойствие. Это была просто еще одна война. Больше бронзы, меньше стали, больше пафосных речей о богах и судьбе, но суть оставалась прежней: убей или умри.

К ней подошел вестовой в богатых одеждах, расшитых золотом.

— Рыжая Соня из Ванахейма! — провозгласил он, низко кланяясь. — Царь Приам, повелитель Трои, наслышан о твоем сегодняшнем подвиге. Весть о смерти Аякса Быстроногого уже достигла городских стен и наполнила сердца троянцев радостью. Царь приглашает тебя, наряду с царицей Пентесилеей и царем Мемноном, разделить с ним пир в его дворце.

Соня усмехнулась. Утром она была безродной наемницей в чужой броне, а к вечеру стала героиней, приглашенной за стол к величайшему монарху этого мира.

— Передай царю, что я буду, — ответила она, поправляя свой бронзовый панцирь, на котором все еще виднелись брызги крови греческого героя. — Надеюсь, вино у него лучше, чем доспехи у ахейцев.

Вскоре небольшая кавалькада во главе с Пентесилеей и Мемноном, к которой присоединилась и Соня, направилась к огромным Скейским воротам, которые медленно открывались, изливая золотой свет из чрева обреченного города.

Дворец Приама на вершине троянского акрополя был подобен драгоценному ларцу, доверху набитому золотом, слоновой костью и благовониями Востока.

Рыжая Соня, привыкшая к дымным пиршественным залам Асгарда и суровой функциональности аквилонских крепостей, была почти ошеломлена царившей здесь роскошью. Стены мегарона были покрыты фресками, изображавшими охоту на львов и игры богов, потолок поддерживали колонны из ливанского кедра, обитые листовым золотом.

Воздух был густым, почти осязаемым. Он пах жареным мясом сотен быков, принесенных в жертву, сладким кипрским вином, дорогими маслами, которыми умащивали свои тела троянские вельможи, и едва уловимым, но вездесущим запахом страха, который не могли заглушить ни кифары музыкантов, ни громкий смех воинов.

Соня вошла в зал следом за Пентесилеей и Мемноном. Она не стала переодеваться. На ней был все тот же бронзовый доспех амазонки, на котором бурые пятна крови Аякса Локрийского запеклись, словно почетные знаки отличия. За ее плечом рукоятью вверх торчал ванирский топор — единственная вещь из ее родного мира, чужеродная и смертоносная в этом бронзовом великолепии.

Сотни глаз обратились на нее. Шепот пробежал по рядам пирующих, словно ветер по сухому камышу. Убийца Аякса. Варварка с Севера. Женщина, дерущаяся как демон.

Сам царь Приам поднялся ей навстречу со своего золотого трона. Властелин Троады был стар, его борода была белее снега на вершине горы Ида, но в его осанке все еще чувствовалась мощь древнего дуба. Его глаза, видевшие слишком много славы и слишком много горя, смотрели на Соню с усталой благодарностью.

— Подойди, дочь Севера, — его голос был подобен рокоту прибоя. — Троя приветствует тебя. Твой клинок сегодня спас жизни многих моих сыновей. Пусть боги будут милостивы к тебе так же, как ты была безжалостна к нашим врагам.

Он лично поднес ей золотую чашу, украшенную изображением осьминогов, полную темного, неразбавленного вина. Соня осушила ее одним глотком, не поморщившись, чем заслужила одобрительный гул воинов.

Ее усадили на почетное место, недалеко от царской семьи.

Там она впервые увидела тех, чьи имена должны были пережить тысячелетия.

Гектор, старший сын Приама, Щит Трои. Он был огромен, под стать Мемнону или самому Конану. Его лицо было открытым и честным лицом солдата, не знающего страха, но знающего цену жизни. Он коротко кивнул Соне, как равный равному. В его взгляде не было того высокомерия, что она видела у ахейцев. Это был воин, который защищает свой дом, а не ищет дешевой славы.

Рядом с ним сидел Парис. Соня ожидала увидеть изнеженного красавчика, труса, прячущегося за юбками, как о нем болтали в лагере. Но Парис-Александр оказался статным молодым мужчиной с умными, живыми глазами и луком, лежащим у его ног. Он не был воителем, подобным брату, но в нем чувствовалась хитрость и та особая, опасная харизма, что способна разжигать войны.

— Мой брат хорош в прямом бою, — сказал Парис, перехватив взгляд Сони, и поднял свой кубок с легкой, обаятельной улыбкой. — Но говорят, твоя сталь быстрее мысли, варварка. Я рад, что эта быстрота служит Трое.

А между ними сидела Елена.

Соня, видавшая первых красавиц от Зингары до Кхитая, невольно задержала дыхание. Красота Елены Спартанской была нечеловеческой. Она была подобна сиянию полной луны, на которое невозможно смотреть, не испытывая благоговения и боли. Но в ее глазах, синих, как Эгейское море, застыла такая глубокая, вселенская печаль, что Соне стало не по себе.

Елена не была причиной войны. Соня поняла это сразу, своим звериным чутьем. Эта женщина была лишь поводом, золотым идолом, из-за которого цари решили перекроить карту мира. Она была самой дорогой пленницей в этой золотой клетке.