Соня напряглась всем телом. Цепь на ее запястьях тихо звякнула. Она уже рассчитала движение: если этот разряженный павлин протянет руку и коснется ее, она метнется вперед, обмотает цепь вокруг его шеи и сломает ее прежде, чем египетские лучники успеют натянуть тетиву. Амазонки рядом с ней тоже подобрались, словно сжатые пружины. Воздух на палубе можно было резать кинжалом.

Офицер протянул руку с холеными пальцами… но в последний момент со вздохом опустил ее. Он ничего не заметил.

— Жаль, — искренне огорчился он, оборачиваясь к эфиопу. — Устав запрещает держать девок на патрульном корабле. Если я возьму их на борт, мои же солдаты к вечеру передерутся из-за них, и мы окажемся на дне кормильца-Нила.

Офицер выпрямился, возвращая себе надменный вид.

— Заплати пошлину за въезд в порт, торговец, и проходи. И держи своих львиц на коротком поводке, пока не продашь на невольничьем рынке.

Эфиопский капитан с готовностью отсыпал в подставленный мешок горсть серебряных монет, рассыпаясь в благодарностях. Египетский корабль отвалил от борта, освобождая путь.

Только когда парус патруля скрылся за изгибом реки, Соня шумно выдохнула и позволила себе расслабить натруженные мышцы.

— Еще бы секунда, и я бы скормила ему его же золотой воротник, — прорычала она.

— Терпение, северянка, — тихо отозвался эфиопский капитан, снимая с себя маску глуповатого работорговца. — Мы уже близко.

К полудню корабль вошел в шумный, бурлящий порт великого города. Здесь пахло благовониями, навозом, специями и жареной рыбой. Пришвартовавшись в самой бедной, грязной гавани, капитан первым делом арендовал старый, душный портовый склад, куда под покровом брезента спешно перевели «товар».

Оказавшись внутри пыльного, пропахшего плесенью помещения с заколоченными окнами, амазонки наконец-то сбросили ненавистные цепи и начали поспешно облачаться в свои доспехи, доставленные матросами из трюма. Соня с облегчением почувствовала тяжесть ванирского топора в руке. К ней вернулась ее броня, а вместе с ней — и уверенность.

— Что теперь? — спросила Гиппотоя, затягивая ремни кирасы.

— Теперь мы ждем, — ответил капитан эфиопов, накидывая на плечи неприметный серый плащ. — Мои люди уже растворились в портовых кабаках и на рынках. Они умеют слушать. К ночи мы будем знать, где высадился Небет-Ка, в какой храм он повез вашу сестру, и сколько стражи стоит у его дверей. Ни один жрец не может пройти по этому городу незамеченным.

Эфиоп выскользнул за дверь, оставив женщин в полумраке склада. Соня села на деревянный ящик, положив топор на колени, и уставилась в щель между досками, сквозь которую пробивался луч безжалостного египетского солнца. Меланиппа была где-то в этом городе, в лапах безумного стигийца. И время начало свой отсчет.

Ожидание в душном, пропахшем старой рыбой и пылью складе растянулось на несколько мучительных дней. Египетское солнце нещадно накаляло деревянную крышу, превращая их укрытие в настоящую печь. Амазонки изнывали от жары, а Соня, привыкшая к прохладным ветрам Севера, чувствовала себя так, словно ее варили заживо в котле людоедов.

Только на четвертый день, когда небо на востоке едва начало наливаться серым светом рассвета, дверь склада бесшумно приоткрылась. Внутрь скользнул один из эфиопских разведчиков.

Капитан Тахарка — так звали предводителя эфиопов — выслушал его короткий, рубленый доклад на непонятном наречии юга, после чего повернулся к Соне и Гиппотое.

— Храм найден, — негромко сказал он. — Это скрытое святилище в старом квартале жрецов, за каналом. Меланиппу держат там, в подземных покоях. Стражи немного, но это храмовая гвардия — фанатики с отравленными клинками.

Соня мгновенно вскочила, рука рефлекторно легла на рукоять топора. Сонливость и усталость как рукой сняло.

— Идем сейчас. Мы вышибем их резные двери и…

— Нет, — твердо перебил Тахарка. — Сейчас рассвет. На улицах будут тысячи людей. Стражники фараона стоят на каждом перекрестке. Если мы устроим бойню днем, нас прижмут к реке и перебьют стрелами. Мы подождем до заката и войдем не через главные врата, а через небольшую дверь с черного хода — ее заметил мой человек. Ночью тени этого города станут нашими союзниками.

Соня скрипнула зубами. Она принялась мерить шагами тесное пространство между ящиками, напоминая запертую в клетке тигрицу. Гиппотоя молча точила свой короткий меч, разделяя разочарование ванирки, но понимая правоту капитана.

Походив туда-сюда с полчаса, Соня заставила себя остановиться. Ярость — плохой советчик, а усталость — верная смерть. Вдохнув спертый воздух, она мудро решила, что самое полезное сейчас — это сохранить силы. Она бросила на пол чей-то старый плащ, улеглась на него и, приказав себе уснуть, провалилась в тяжелую, без сновидений дрему.

Но проснуться на закате ей было не суждено.

Ее вырвал из сна звук, который она узнала бы из тысячи. Не крики торговцев, не плеск весел и не молитвенные песнопения жрецов.

Это был рев абсолютного, животного ужаса.

Следом раздался грохот ломающегося дерева, далекий звон сотен клинков и густой, тяжелый запах, который ни с чем нельзя было спутать — запах горящей смолы, крови и страха. Запах войны.

Соня вскочила на ноги прежде, чем открыла глаза. Амазонки уже стояли с оружием в руках, тревожно переглядываясь. Тахарка приник к щели в стене.

Дверь склада с треском распахнулась. На пороге стоял утренний разведчик эфиопов. Его глаза были расширены от ужаса, грудь тяжело вздымалась, а на плече зияла свежая, кровоточащая рана.

— Капитан! — выдохнул он, оседая на колени. — Город пылает! Бойня на пристанях!

— Фараон узнал о нас?! — рыкнул Тахарка, обнажая свой кривой меч.

— Нет! Хвала богам, нет! — моряк судорожно сглотнул. — Это пришло с моря! Огромный флот, сотни черных кораблей! Они жгут египетские галеры прямо в гавани и высаживаются на берег!

— Кто?! — рявкнула Соня, хватая его за плечо. — Стигийцы? Пираты?

— Греки! — выкрикнул эфиоп, и это слово прозвучало как удар грома. — Это ахейцы! И их ведет сам демон во плоти — Ахиллес!

В складе повисла ошеломленная тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом битвы снаружи.

Из сбивчивого, срывающегося на истерику рассказа разведчика начала складываться чудовищная картина. Никто в Египте еще не знал, чем именно закончилась осада Трои. Что случилось в ту ночь, когда Соня видела багровое зарево на горизонте? Сгорел ли Илион, или греки сожгли свой собственный лагерь? Ответов не было.

Ясно было одно: ахейский флот раскололся. Те, кто устал от десятилетней бойни, возможно, повернули паруса к родным берегам. Но были и другие. Те, для кого война стала единственным смыслом существования, хлебом и воздухом.

Они сплотились вокруг непобедимого Ахиллеса и его мрачных мирмидонян. И они были не одни. К их черному флоту по пути присоединились орды других северных и западных варваров, прослышавших о сказочных богатствах Египта. Шерданы в своих рогатых шлемах, свирепые сикулы, тиррены с огромными щитами — дикие племена, которые позже назовут «Народами Моря». Вся эта голодная, закаленная в боях армада, подобно саранче, обрушилась на благополучную дельту Нила, чтобы начать новую, еще более страшную войну.

Механизм истории, в который Соня бросила свою песчинку, не просто сломался. Он взорвался, окатив кровью весь мир.

Соня опустилась на ящик, потрясенная масштабом происходящего. Ахиллес жив. И он привел войну прямо сюда, в сердце величайшей империи Востока. Пророчество Небет-Ка сбылось самым извращенным образом.

Амазонки испуганно перешептывались, даже суровые эфиопы выглядели растерянными перед лицом такого глобального катаклизма.

Спустя минуту Соня подняла голову. В ее синих глазах больше не было шока. Только холодный, расчетливый блеск профессионального убийцы, который видит возможность там, где другие видят лишь хаос.

— Отлично, — произнесла она ровным, ледяным голосом, поднимаясь и вешая топор на спину.