Гирканская степь — это не просто земля. Это застывшее море травы и пыли, где само время кажется бесконечным и плоским, как лезвие меча. Но когда приходит зимний буран, степь превращается в белое безумие, в котором небо и земля сливаются в едином ледяном вое.

Рыжая Соня из Ванахейма, привыкшая к морозам Севера, знала: этот буран — не обычная прихоть природы. Снег падал не хлопьями, а ледяными иглами, которые впивались в лицо, а ветер доносил странные, почти членораздельные крики, в которых не было ничего человеческого. Она была опытной путешественницей, способной найти дорогу по звездам, по запаху ветра или по направлению полета степного орла. Но сегодня звезды погасли, а инстинкты молчали, словно оглушенные.

Ее конь, выносливый гирканский жеребец, пал три часа назад, не выдержав бешеного ритма и пронизывающего холода. Теперь Соня шла пешком, утопая в сугробах, опираясь на свой тяжелый топор, который служил ей посохом. Смерть уже начала нашептывать ей свои колыбельные, когда сквозь пелену снега проступила тень.

Это не был город или лагерь кочевников. Это были развалины, которые не имели права здесь находиться. Огромные блоки из черного базальта, обточенные не временем, а какой-то неведомой волей, складывались в очертания храма. Его архитектура была чуждой — слишком высокая для людей, слишком угловатая, с колоннами, напоминающими переплетенные тела гигантских змей.

Соня, собрав последние силы, перевалила через порог и рухнула на каменный пол.

Внутри, к ее изумлению, не было ветра. Более того, здесь было тепло. Воздух был неподвижным и пах не пылью веков, а странным, дурманящим ароматом сухих цветов и старого меда.

Когда зрение прояснилось, Соня разожгла небольшой костер из обломков древнего дерева, которые странным образом нашлись в углу. Пламя осветило стены, покрытые барельефами. На них не было битв или пиров. Тысячи женских фигур в странных, струящихся одеждах танцевали вокруг центрального изваяния.

Это была богиня. Но не милосердная Иштар и не яростная асирская Бригитта. Изваяние, высеченное из серого камня, изображало женщину с четырьмя руками. Две руки были сложены в жесте покоя, а две другие держали предметы, которые Соня не смогла опознать — не то ключи, не то фрагменты звездного неба. Лицо богини было скрыто под вуалью, но в прорезях для глаз мерцали настоящие драгоценные камни, отражавшие свет костра с пугающей живостью.

— Кто бы ты ни была, мать теней, — прохрипела Соня, протягивая руки к огню, — благодарю за кров. Завтра я уйду, и твои тайны останутся при тебе.

Она не знала, что этот храм был построен задолго до того, как первая обезьяна взяла в руки камень. Она не знала, что тепло здесь — это не дар, а работа древнего механизма, подпитываемого энергией разломов земли. И уж тем более она не знала, что, разжигая огонь на этом священном полу, она завершила ритуал пробуждения, который ждал своего часа тридцать тысяч лет.

Уютное тепло окутало ее, как тяжелое одеяло. Веки Сони отяжелели. Треск костра превратился в тихий шепот на языке, который ее разум понимал, но сердце отказывалось принимать.

Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в глубокий, лишенный сновидений сон, было то, как камни в глазах статуи медленно повернулись, следя за ней.

Она заснула под вой гирканского бурана. Но она еще не знала, что проснется под совсем другим небом. И мир, который встретит ее, будет иметь одновременно так много и так мало общего с Хайборийской эрой, сталью и кровью, к которым она привыкла.

Утро встретило Рыжую Соню холодной, ослепительной ясностью. Буран, бушевавший всю ночь, исчез, словно по мановению руки той самой четырехрукой богини, в чьем храме она нашла приют. Степь лежала перед ней, укрытая свежим, искрящимся под солнцем снежным саваном, бескрайняя и безмолвная.

Соня покинула базальтовое святилище без сожаления. Она была воином, а не жрицей, и затхлый воздух древних тайн тяготил ее легкие, привыкшие к вольному ветру. Оглянувшись напоследок, она с удивлением обнаружила, что вход в храм, еще вчера зиявший черным провалом, теперь казался просто нагромождением скал, причудливой игрой теней на заснеженном склоне холма.

«Степь умеет хранить свои секреты», — подумала она, поправляя тяжелый плащ из волчьей шкуры.

Она двинулась на запад, ориентируясь по солнцу, надеясь выйти к караванным путям, ведущим к морю Вилайет. Погода благоприятствовала пути: небо было высоким и чистым, цвета полированной бирюзы. Но чем дальше она уходила от храма, тем сильнее становилось странное, зудящее чувство тревоги, поселившееся у нее под ложечкой.

Степь была той же — и не той.

В воздухе висел иной запах. Исчез привычный аромат полыни и дыма далеких кочевий. Ветер, дувший ей в лицо, имел странный, металлический привкус — словно где-то за горизонтом тысячи кузнецов одновременно ударили молотами по раскаленной меди. Тишина была слишком глубокой, слишком древней. Даже стервятники в вышине казались крупнее и чернее, чем те, что обычно кружили над Гирканией.

Мир казался моложе, ярче и гораздо безжалостнее.

Соня шла весь день, экономя силы. К тому времени, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая снега в цвета пролитой крови, она заметила движение на горизонте.

Поначалу это было лишь облако снежной пыли. Затем из него вынырнули темные точки — всадники. Их было два или три десятка. Они двигались слаженно, широким фронтом, прочесывая местность.

Инстинкт ванирской наемницы подсказывал ей затаиться в ближайшем овраге. Встреча с гирканским разъездом в открытой степи редко сулила одинокому путнику что-то хорошее, кроме рабского ошейника или быстрой смерти.

Однако голод — плохой советчик. Ее припасы кончились еще вчера, а идти пешком до цивилизованных земель можно было неделями.

Соня нащупала под кольчугой тяжелый золотой медальон с изображением скачущего барса. Это был дар хана Туглука, чью ставку она месяц назад спасла от ночного налета наемных убийц-ассасинов. Медальон был охранной грамотой, знаком того, что его владелец — друг гирканских вождей.

«Рискну», — решила она, поудобнее перехватывая древко своего топора. В конце концов, если они не уважат знак хана, двадцать гирканцев — это не армия. Это просто хорошая драка.

Она вышла на гребень холма, чтобы ее фигура четко вырисовывалась на фоне закатного неба, и подняла руку в универсальном жесте приветствия.

Отряд заметил ее. Всадники перестроились в атакующий клин и, пришпорив коней, понеслись ей навстречу. Земля задрожала под копытами.

Когда они приблизились на расстояние полета стрелы, Соня нахмурилась. Что-то было не так. Гирканцы — низкорослые, кривоногие степняки в малахаях и лакированных кожаных доспехах.

Эти всадники сидели на лошадях иначе — прямо и гордо, словно статуи, приваренные к спинам животных. Они ехали почти без седел, управляя конями одними коленями.

И их броня…

Соня никогда не видела ничего подобного в Хайборийскую эру. Вместо привычного железа и вареной кожи на них тускло блестел металл, красноватый в лучах заката. Бронза. Литые нагрудники, повторяющие анатомию тела, высокие поножи, круглые щиты с чеканными изображениями грифонов и змееволосых монстров. Их шлемы с высокими гребнями из конского волоса почти полностью закрывали лица, оставляя лишь Т-образные прорези для глаз и рта.

Они осадили коней в десяти шагах от нее, окружив полукольцом. Копья с широкими бронзовыми наконечниками уставились ей в грудь.

Вперед выехал предводитель. Его шлем был украшен особо пышным алым гребнем. И только тогда, когда всадник снял шлем, тряхнув гривой черных волос, Рыжая Соня осознала всю глубину своей ошибки.

Это были не гирканцы. И не мужчины.

Весь отряд, от командира до последнего воина, состоял из женщин. Их лица были жесткими, обветренными, а глаза смотрели на Соню с тем холодным, оценивающим высокомерием, которое бывает только у прирожденных хозяев войны. Они смотрели на ее стальную кольчугу и ванирский топор как на диковинные, варварские артефакты.