Пир продолжался. Рекой лилось вино, рабы разносили горы мяса на бронзовых блюдах. Но внимание Сони привлекли не яства, а гости из дальних земель.

За столом союзников, громко рыгая и стуча кулаком по столу, сидел посол великого царя хеттов Хаттусили. Это был коренастый, бородатый человек в странной высокой шапке, чья одежда была увешана тяжелыми золотыми бляхами.

— Мой повелитель не забыл своего брата Приама! — гремел он на ломаном языке, размахивая куском баранины. — Наши кузницы в Анатолии работают день и ночь! Мы пришлем вам колесницы, окованные железом! Мы пришлем вам тысячу лучников! Мы втопчем этих морских крыс, ахейцев, в песок!

Троянцы радостно ревели в ответ. Но Соня смотрела не на него.

В тени колонны, отдельно от всех, сидел другой человек. Посол фараона Египта.

Он был худ, его череп был гладко выбрит, а глаза, густо подведенные сурьмой, казались неестественно большими на узком лице. Он был одет в тончайший белый лен, и его движения были плавными и текучими, как у змеи.

Он почти не ел и не пил. Он только наблюдал.

Когда его взгляд — холодный, оценивающий, лишенный всякой человеческой теплоты — встретился с взглядом Сони, ванирка почувствовала, как у нее по спине пробежали мурашки. Она вспомнила жаркие ночи Стигии, черные пирамиды Кеми и жрецов Сета, приносящих кровавые жертвы своим змееголовым богам.

Этот египтянин не обещал помощи. Он был здесь не как союзник, а как стервятник, ждущий, когда львы перегрызут друг другу глотки, чтобы попировать на их трупах. Ей не нравился его запах — запах древних гробниц и черной магии, который пробивался даже сквозь ароматы пира.

Ей нужно было глотнуть свежего воздуха.

Соня, прихватив кувшин вина, выскользнула из душного мегарона на широкий балкон, нависающий над городом.

Ночной Илион лежал у ее ног. Внизу горели тысячи огней, перекликалась стража на стенах, слышался шум кузниц, работающих даже ночью. Далеко в поле, подобно отражению звездного неба в темной воде, мерцали костры греческого лагеря.

Она еще раз оценила стены. Высокие, с грамотно расположенными башнями, позволяющими вести перекрестный обстрел. Слишком хороши для прямого штурма. Если бы она командовала осадой, она бы искала предателя внутри, а не ломала копья о камень.

— Красивый вид для бойни, не правда ли?

Соня резко обернулась, рука привычно легла на топор. В тени балкона стояла молодая женщина в темных одеждах. Она была бледна, ее огромные темные глаза казались ввалившимися от бессонницы.

— Я Кассандра, дочь Приама, — тихо сказала она. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Я здесь самая безобидная. Меня никто не слушает.

— Я слышала о тебе, — кивнула Соня, расслабляясь. — Говорят, ты видишь будущее.

Кассандра горько усмехнулась. Она подошла к перилам и посмотрела на греческие костры.

— Я не вижу будущего, северянка. Я вижу настоящее. Я вижу жадность в глазах царей, страх в глазах солдат и глупость, которая правит миром. Я вижу, как этот город, который я люблю, превращается в огромный погребальный костер.

Она повернулась к Соне. В ее взгляде не было безумия пророчицы, только бесконечная, смертельная усталость.

— Ты чужая здесь, — сказала Кассандра. Это был не вопрос. — Твоя душа пахнет снегом и железом, которого этот мир еще не знает. Зачем ты пришла?

— Я воюю, — просто ответила Соня. — Это то, что я умею.

— Все воюют, — вздохнула царевна. — Все убивают и умирают ради золота, ради женщин, ради славы. И никто не хочет просто жить. Скорей бы все это закончилось. Неважно как. Лишь бы закончилось.

Она отвернулась и растворилась в тени, словно призрак грядущей гибели Трои, оставив Соню одну перед лицом великого города, который готовился умереть с невиданным доселе величием.

Солнце взошло над равниной Скамандра, багровое и тяжелое, словно глаз циклопа, налитый кровью. Этот день не нуждался в оракулах. Воздух, дрожащий от марева, был пропитан таким электрическим напряжением, что у коней вставала дыбом шерсть, а люди проверяли ремни своих доспехов с угрюмой молчаливостью обреченных.

Две великие реки металла текли навстречу друг другу.

Со стороны моря надвигалась темная, щетинящаяся копьями волна ахейцев. Их бронзовые панцири горели на солнце, превращая армию в единого ослепительного дракона. Со стороны города, под бой огромных барабанов, обтянутых бычьей кожей, выходила пестрая рать защитников Трои — сами троянцы в сияющих шлемах, смуглые эфиопы Мемнона, суровые ликийцы и, конечно, амазонки, чьи алые плащи казались пятнами свежей крови на желтой пыльной равнине.

Армии замерли на расстоянии полета стрелы. Тишина, повисшая над полем, была страшнее любого боевого клича.

Из рядов греков, громыхая повозкой, выехала боевая колесница. Возница в белом хитоне умело осадил коней, и на землю спрыгнул гигант, чьи плечи, казалось, могли бы подпереть небесный свод.

Это был Тоас, царь Этолии. Его шлем был украшен клыками дикого вепря, а в руках он держал копье такой длины и тяжести, что обычный человек не смог бы его даже поднять.

— Эй вы, прячущиеся за стенами! — взревел он, и голос его перекрыл шум ветра. — Есть ли среди вас мужчина, у которого хватит духа скрестить оружие с царем? Или Гектор бережет вас как своих наложниц? Выходите! Мое копье жаждет крови!

Троянские ряды дрогнули. Вызов был брошен. Отказ означал позор.

Вперед вышел молодой фригийский вождь по имени Асканий. Он был храбр, его доспехи были богаты, а сердце горячо.

— Я закрою твой грязный рот, грек! — крикнул он, выхватывая меч.

Схватка длилась ровно столько, сколько требуется сердцу, чтобы ударить дважды. Асканий бросился в атаку, но Тоас, с удивительной для его габаритов скоростью, шагнул в сторону. Его тяжелое копье, словно язык змеи, метнулось вперед. Бронзовое острие пробило щит фригийца, пробило панцирь и вышло из спины, пригвоздив юношу к земле.

Тоас наступил ногой на грудь умирающего, выдернул оружие и, подняв окровавленное острие к небу, рассмеялся.

— И это всё?! — его хохот был подобен камнепаду. — Я даже не вспотел! Неужели Приам прислал детей, чтобы я их нянчил? Кто следующий? Кто еще хочет увидеть Аид?

Рыжая Соня, стоявшая в первом ряду амазонок, сплюнула в пыль. Она видела ошибку фригийца: он был быстр, но предсказуем. Грек же дрался как опытный мясник.

Она тронула поводья.

— Стой! — Гиппотоя схватила ее коня под уздцы. Лицо сотницы было бледным. — Это безумие, Соня! Тоас — чудовище. Он ломает хребты быкам голыми руками. Ты не обязана…

— Я никому ничего не обязана, — холодно ответила ванирка, стряхивая руку подруги. — Но этот боров слишком громко визжит. И потом… Аякс тоже считался быстрым, помнишь? Теперь он кормит червей.

Она спрыгнула с коня, поправила перевязь с топором и вышла на ничейную землю.

Когда Тоас увидел женщину в бронзовом панцире, идущую к нему пешком, он опешил. Затем его лицо исказила гримаса презрения.

— Амазонка? — прорычал он. — Возвращайся к своим прялкам, девка. Я не убиваю женщин, я беру их в рабство.

— Попробуй, — коротко бросила Соня. Она не обнажала оружия, пока не подошла на десять шагов.

Тоас, взбешенный ее спокойствием, метнул копье. Это был страшный бросок, способный пробить дубовые ворота. Но там, где мгновение назад стояла Соня, теперь было лишь облако пыли.

Варварка ушла перекатом, стелясь по земле, как кошка. Оказавшись в «мертвой зоне», где длинное копье было бесполезно, она вскочила на ноги.

Грек, поняв ошибку, выхватил тяжелый меч-ксифос и обрушил удар, способный разрубить наковальню. Соня приняла удар на рукоять своего топора, усиленную стальными полосами. Искры брызнули снопом. Металл зазвенел.

Она была меньше и легче, но в ее жилах текла сила северных ветров. Парировав удар, она не отступила, а шагнула вплотную, войдя в клинч.

— Слишком медленно для царя, — прошептала она ему в лицо, глядя в прорези шлема синими, ледяными глазами.