Удар лбом — звонкий, оглушающий хруст бронзы о бронзу — отбросил грека назад. Он пошатнулся. И в этот момент ванирский топор описал сверкающую дугу.

Соня не стала рубить доспех. Она ударила под колено, туда, где поножи соединялись с набедренниками. Сухожилия лопнули. Тоас с ревом рухнул на одно колено. Следующий удар — короткий, без замаха, но страшной силы — пришелся в основание шеи, между шлемом и кирасой.

Голова этолийского царя, все еще в шлеме с кабаньими клыками, покатилась по песку, оставляя широкий красный след. Тело грузно завалилось набок.

Над полем повисла звенящая тишина. Греки смотрели на обезглавленное тело своего чемпиона, не в силах поверить глазам.

Соня вытерла топор о хитон убитого, повернулась к троянским рядам и подняла оружие вверх.

— ЗА ТРОЮ!!! — этот клич подхватили тысячи глоток.

Барабаны ударили снова, но теперь в ином ритме — быстром, яростном, призывающем к убийству.

— В АТАКУ!!!

Земля содрогнулась. Две живые стены, ощетинившиеся копьями, рванулись навстречу друг другу.

Это было столкновение, от которого, казалось, треснул небосвод. Первые ряды фаланг врезались друг в друга с ужасающим грохотом сминаемого металла и ломающегося дерева. Люди падали, пронзенные сариссами, их затаптывали идущие следом.

Соня оказалась в центре мясорубки. Здесь не было места искусству фехтования. Здесь царила давка, пот, смрад крови и животный ужас. Она работала топором, как дровосек в чаще, прорубая просеку в лесу из копий и щитов. Рядом с ней плечом к плечу сражались амазонки. Меланиппа, с перекошенным от ярости лицом, колола своим коротким мечом, прикрываясь щитом Сони.

На флангах разыгралась иная драма. Тяжелые колесницы троянцев сцепились с легкими повозками греков. Кони ржали, колеса крошили кости, возницы падали под копыта. Пыль поднялась такая, что солнце померкло, и битва превратилась в хаос теней, мечущихся в багровом тумане.

Где-то справа Мемнон со своими эфиопами теснил мирмидонян. Слева Гектор вел троянцев в контратаку.

Соня, вся в чужой крови, потерявшая шлем в свалке, продолжала драться. Ее рыжие волосы развевались, как боевое знамя. Она уже не знала, сколько времени прошло — час или вечность. Ее руки налились свинцом, но древняя, варварская сила не давала ей упасть.

Впереди она увидела новый отряд греков, свежий и полный сил, который прорывался к центру, угрожая рассечь строй амазонок надвое. Во главе их шел воин с щитом, на котором была изображена голова Горгоны.

— Еще один герой? — прохрипела она, сплевывая кровь. — Ну, идите сюда. В Аиде места хватит всем.

Битва только начиналась. До заката было еще далеко, и смерть еще не собрала свою жатву на полях Илиона.

Битва превратилась в вязкий, кровавый кошмар. Солнце, казалось, застыло в зените, отказываясь уходить, пока земля не напьется вдоволь.

Рыжая Соня, потерявшая счет времени и убитым врагам, дралась уже на чистых рефлексах. Ее бронзовый доспех был помят и разрублен в нескольких местах, под ним сочилась кровь из десятка мелких ран. Но ванирская ярость, та самая холодная «волчья сыть», держала ее на ногах, заставляя топор взлетать и падать с монотонностью кузнечного молота.

Она видела, как поредели ряды амазонок. Меланиппа, хромая, все еще держалась рядом, прикрывая спину Сони своим щитом, который теперь больше напоминал истерзанный кусок меди.

И тут толпа расступилась.

К ней прорывался воин, которого она заметила ранее. Он двигался не как человек, а как ожившая статуя бога войны — неумолимо, страшно, с экономной грацией прирожденного убийцы. Греки расступались перед ним, словно волны перед носом триремы.

Его доспехи были черными, словно морская глубина, а на огромном круглом щите, отчеканенная с пугающим мастерством, скалилась голова Медузы Горгоны. Змеи вместо волос, казалось, шевелились при каждом его движении, а пустые глазницы обещали смерть.

Это был Диомед, царь Аргоса, любимец совоокой Афины. Воин, который однажды в приступе боевого безумия ранил саму богиню любви Афродиту и даже бога войны Ареса.

Он остановился в пяти шагах от Сони, перешагнув через труп амазонки. Его глаза, холодные и ясные среди всеобщего безумия, впились в ванирку.

— Я вижу тебя, северная волчица, — его голос был спокойным, лязгающим металлом. — Ты убила Быстроногого Аякса. Ты опозорила Тоаса. Ты думаешь, что твоя дикая сталь сильнее олимпийской бронзы?

— Я думаю, что ты слишком много болтаешь, грек, — прохрипела Соня, сплевывая кровавую слюну и перехватывая топор поудобнее. — Твоя голова с этими змеями будет отлично смотреться на моем поясе.

Диомед не стал отвечать. Он атаковал.

Это не было похоже на схватку с Аяксом или Тоасом. Диомед был быстрее их обоих. Его копье жалило, как кобра, метясь в сочленения доспехов, в горло, в глаза.

Соня едва успевала парировать. Впервые в этом мире она встретила противника, который не уступал ей ни в силе, ни в скорости, а в технике боя щитом и копьем, пожалуй, превосходил.

Она отбила выпад рукоятью топора и тут же контратаковала, метя в шлем. Но щит с Горгоной возник на пути лезвия, словно по волшебству. Удар, способный расколоть скалу, лишь высек сноп искр из бронзового лика. Отдача чуть не вывихнула Соне плечо.

— Твоя ярость слепа, варварка, — усмехнулся Диомед, делая обманный финт и нанося удар краем щита ей в лицо.

Соня отшатнулась, чувствуя, как из разбитой брови заливает глаз кровь. Она зарычала, отбрасывая остатки осторожности, и превратилась в вихрь стали. Она била с двух рук, сверху, сбоку, использовала крюк на обухе топора, пытаясь зацепить край его щита.

Они кружили среди трупов, два величайших воина своих миров. Сталь звенела о бронзу, и этот звон перекрывал шум всей остальной битвы.

В какой-то момент Соня поскользнулась на луже крови. Диомед тут же воспользовался этим, нанеся страшный колющий удар. Соня извернулась ужом, но копье все же нашло цель, пробив бронзовый набедренник и войдя в плоть.

Боль обожгла ногу, но она же придала ей сил. Взревев, Соня, не обращая внимания на рану, рванулась вперед, войдя в клинч. Она ударила Диомеда головой в лицо, и пока он приходил в себя, нанесла короткий, рубящий удар топором снизу вверх, под край его непробиваемого щита.

Лезвие рассекло поножи и глубоко вошло в икру аргосского царя.

Диомед зашипел от боли и пошатнулся. Его колено подогнулось.

— Теперь ты не такой быстрый, герой! — крикнула Соня, занося топор для последнего удара.

Но в этот момент между ними выросла стена щитов. Десяток аргосских гоплитов, увидев, что их царь ранен, бросились ему на помощь, закрывая его своими телами от ярости северянки.

— Назад, царь! — кричали они, оттаскивая хромающего Диомеда в тыл. — Мы прикроем!

Соня хотела броситься в погоню, дорубить, закончить начатое, но силы оставили ее. Рана в бедре горела огнем. Она оперлась на топор, тяжело дыша и глядя вслед уходящему врагу. Лик Горгоны на его щите, казалось, насмехался над ней напоследок.

Тем временем, пока кипел этот поединок, чаша весов битвы качнулась.

Гектор, воспользовавшись тем, что лучшие греческие бойцы увязли в центре, повел троянцев в решительную контратаку на правом фланге. Колесницы Мемнона прорвали строй на левом. Единый греческий фронт дрогнул.

Сначала медленно, шаг за шагом, огрызаясь копьями, а затем все быстрее, ахейцы начали откатываться назад, к своим черным кораблям, вытащенным на песок у моря.

Поле боя осталось за Троей.

Но цена победы была слишком высока. Когда солнце наконец коснулось горизонта, окрасив мир в цвета запекшейся крови, ни у кого не осталось сил для преследования. Троянцы, амазонки, эфиопы — все валились с ног от усталости прямо там, где стояли, среди гор тел своих друзей и врагов.

На Скамандр опустилась ночь. Вместо победных песен слышались лишь стоны раненых и плач по погибшим. Соня сидела на земле, пока Меланиппа перевязывала ей ногу куском разорванного плаща. Она смотрела в сторону греческого лагеря, где загорались сторожевые костры, и думала о воине с щитом Горгоны. Этот мир только что показал ей свои настоящие зубы.