— Одиссей с Итаки, — мрачно возвестил Приам, тяжело опускаясь на трон. — Твоя хитрость известна всему миру, царь. Говорят, твой язык острее меча Ахиллеса. Какую ловушку ты принес нам на этот раз?

Одиссей горько, почти искренне усмехнулся.

— Моя хитрость, великий Приам, исчерпала себя, — произнес он надтреснутым, усталым голосом. — Я пришел не для того, чтобы плести сети, а чтобы спасти то немногое, что осталось от моих братьев-греков. Распри зашли слишком далеко. Море крови разделило нас.

Зал затих. Соня подалась вперед, инстинктивно чувствуя запах падальщика.

— Боги отвернулись от нас, — продолжал Одиссей, глядя прямо в глаза Приаму. — Вчерашняя битва посеяла безумие. Вы знаете о гордости Ахиллеса. Но вы не знаете, что в пылу отступления Менелай Спартанский, обезумев от ярости и неудач, обвинил Патрокла в трусости и пронзил его копьем.

По залу пронесся коллективный вздох.

— Ахиллес узнал об этом ночью, — голос Одиссея стал тише. — Он не стал плакать. Он взял свой меч, пришел в шатер к Атридам и совершил то, чего не осмелился бы сделать ни один смертный. Он убил и Менелая, и верховного царя Агамемнона. Своими руками.

Гектор недоверчиво прищурился.

— Слова — это ветер, итакиец. Почему мы должны верить в эту удобную сказку?

Одиссей не ответил. Он щелкнул пальцами. Оставшийся у дверей греческий слуга, дрожа всем телом, вынес вперед плетеную корзину, покрытую грязной тканью. Одиссей сорвал ткань и опрокинул корзину на мраморный пол.

По залу с глухим стуком покатились две отрубленные головы.

Лицо Менелая застыло в маске предсмертного ужаса, а светлые волосы были спутаны и черны от крови. Голова Агамемнона, владыки Микен, того самого человека, что привел тысячу кораблей к берегам Трои, смотрела на потолок остекленевшими, пустыми глазами.

Среди троянцев воцарилось гробовое молчание. Соня удовлетворенно хмыкнула — вот это были доказательства в ее вкусе, прямо как в родной Хайбории.

— Ахиллес заперся в своем шатре, — нарушил тишину Одиссей. — Он ни с кем не говорит. У нас больше нет единого вождя. Лишь кучка испуганных царей, желающих вернуться домой. Да, вы можете напасть сейчас, Приам. Вы перебьете многих. Но оставшиеся будут драться с отчаянием обреченных, и вы потеряете тысячи своих сыновей. Пора прекратить эту бойню.

— Каковы твои условия? — хрипло спросил старый Приам, не отрывая взгляда от мертвых лиц своих врагов.

— Они просты, — Одиссей расправил плечи. — Перемирие на семь дней. Дайте нам время провести погребальные костры, умилостивить богов и починить пробитые днища кораблей. Нам нужны припасы на обратный путь. И… совсем немного серебра.

— Серебра? — вспылил Парис. — Мы должны платить вам за то, что вы жгли наши земли десять лет?!

— Это малая цена за мир, царевич, — мягко, но настойчиво ответил Одиссей. — Мои воины ропщут. Если они вернутся в Элладу с пустыми руками, после десяти лет лишений, их поднимут на смех. Дайте им выкуп, чтобы они сохранили лицо. Иначе жадность заставит их остаться и умереть здесь, прихватив вас с собой.

Троянские полководцы переглянулись. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но отрубленные головы царей были реальнее некуда. Гектор кивнул отцу. Приам, чьи плечи, казалось, избавились от невидимого груза, тяжело поднялся.

— Да будет так, Одиссей. Вы получите припасы и серебро. Семь дней. А потом — пусть ветер унесет ваши паруса навсегда.

Когда совет разошелся, а слуги унесли жуткие трофеи греков, Соня осталась в полутемном зале одна. Она подошла к высокому окну, вглядываясь в линию горизонта, где зажигались костры в греческом лагере. Война заканчивалась. Неужели все так просто?

— А ведь ты знаешь, что этого не должно было случиться.

Голос донесся из густой тени за троном. Небет-Ка, египетский посол, выступил вперед. На этот раз Соня не стала хвататься за оружие. Она лишь устало вздохнула.

— Опять ты со своими загадками, стигиец. Что тебе нужно?

Египтянин подошел ближе. В его глазах читалась смесь благоговения и тревоги.

— Судьба этого мира была выткана на станке Вечности, — тихо произнес он. — Ахиллес не должен был убить Агамемнона. Гектор должен был пасть от руки Ахиллеса. А Троя… Троя должна была сгореть дотла. Это было предначертано. Написано в звездах и на скрижалях подземного мира.

Он указал на ванирку длинным, унизанным перстнями пальцем.

— Это твоя заслуга. Ты убила Аякса и царя Тоаса. Ты ранила Диомеда. Ты нарушила баланс сил на поле боя. Из-за этого греки отступили иначе, из-за этого пути героев пересеклись там, где не должны были. Ты появилась здесь, как крошечная песчинка, брошенная в идеальный, тысячелетний механизм истории. И ты сломала его.

Соня презрительно усмехнулась. Ее забавлял этот мистический ужас в глазах жреца.

— Так, может, и Троя теперь не должна пасть? — она скрестила руки на груди, звеня кольчугой. — Может, ваши предсказания стоят не больше, чем куча лошадиного дерьма в степи? И все твои угрозы, и предложения сбежать в Египет — лишь пустой треп?

Небет-Ка не ответил на усмешку. Его лицо стало похоже на посмертную маску фараона.

— Ткач Судеб ненавидит, когда рвут его нити, чужестранка. Река времени, если перегородить ей русло, прорывает новые, более страшные пути.

Он шагнул назад, снова сливаясь с мраком зала.

— Кто знает, Рыжая Соня… Кто знает, какой демон теперь займет пустое место в этом новом узоре? Если греки не сожгут Трою своей яростью… возможно, Трою поглотит нечто гораздо худшее. Твоя песчинка остановила механизм. Но что, если она запустила другой?

Он растворился во тьме, оставив Соню наедине со сквозняком, внезапно повеявшим из пустого коридора, и холодящим душу чувством, что величайшая битва этой войны еще даже не начиналась.

Перемирие висело над Троянской равниной, подобно дамоклову мечу, готовому сорваться в любой момент. Семь дней, отведенные Одиссеем на погребальные костры, истекали. Воздух был тяжелым, серым от пепла сожженных греческих тел, и в нем пахло не миром, а затаенной грозой.

В лагере амазонок не было праздности. Дочери Ареса знали, что мирные договоры, написанные на пергаменте, часто рвутся наконечниками копий. С утра до вечера они тренировались.

Рыжая Соня, чья рана на бедре уже затянулась в уродливый, но крепкий рубец, была в центре тренировочного круга. Она спарринговала с Меланиппой и еще двумя воительницами одновременно. Бронза звенела о сталь, пот заливал глаза. Соня училась. Она перенимала их технику боя щитом, их стремительные, жалящие выпады, приспосабливая свою варварскую ярость к дисциплине фаланги.

— Выше щит, Рыжая! — крикнула Гиппотоя, наблюдавшая за боем. — Ты открываешь горло, когда замахиваешься своим топором!

Соня рыкнула, отбивая удар деревянного тренировочного меча, и провела подсечку, опрокинув одну из соперниц в пыль.

— Мой топор быстрее их глаз, сотница! — огрызнулась она, вытирая лицо предплечьем.

В этот момент земля под их ногами дрогнула.

Это был не тот знакомый стук копыт, к которому они привыкли. Это был низкий, утробный гул, от которого вибрировали зубы и дребезжали щиты, сложенные в кучу.

Тренировка прекратилась. Воительницы схватились за настоящее оружие и устремили взгляды на восток, туда, где горизонт затягивало бурой пеленой.

— Греки решили нарушить перемирие и обойти нас с тыла? — предположила Меланиппа, натягивая шлем.

— Нет, — Соня прищурилась, вглядываясь в марево. — Это идут не с моря. Это идут с гор. И их много. Очень много.

Из облака пыли начали проступать очертания армии, которая заставила даже видавших виды защитников Трои затаить дыхание.

Это были хетты. Великая империя Анатолии наконец-то прислала обещанную помощь.

Впереди шли боевые колесницы — тяжелые, массивные, запряженные тройками коней. В отличие от легких греческих и египетских повозок, в этих сидели по три воина: возница, щитоносец и копейщик, закованные в пластинчатые доспехи. Их колеса были окованы железом — тем самым металлом, секретом которого владели только они и далекие северные варвары вроде Сони.