— Ты ищешь? — переспросил эдил, — зачем?

— Чтобы она никого не искала, — ответил Палемон, — я имею в виду тварь.

— Происшествие в Анфеме прошлой осенью, — медленно проговорил Калвентий, — ты сказал: «Напиши коллеге». Я не стал, но расспросил кое-кого. Две женщины там…

— … Это были бассариды, — перебил его Палемон, — одна старая, давно таилась, сука. Начала молодую обучать. Та силы попробовала. На пирушке у местного эпимелета его жена и две дочери, дамы, кстати, нравов строгих, вовсе не распутные, ушли в отрыв. Поимели там всё, что шевелилось или просто стояло, а потом, когда к ним присоединилась дюжина рабынь, общими усилиями разорвали четырёх мужчин. Двоих не смогли потом собрать для погребения… в полном составе.

Эпимелет — надзиратель за общественными зданиями, дорогами и водопроводами.

— Съели что ли? — мрачно усмехнулся Калвентий.

Палемон шутку не поддержал. Кивнул с видом совершенно серьёзным.

Филадельф прикусил губу.

— И что… дальше было?

— Власти скрыли, — ответил Палемон, — придумали каких-то разбойников, как это обычно бывает. Усердно ловили. Не поймали, конечно. А слухи поползли. Кое-кого посадили в тюрьму, чтобы не болтал. Двух рабов запытали до смерти. Месяца через три повторилось в другом доме. Там ещё и пара сатиров засветилась. Тоже тронулись умом, из леса вылезли.

— И… снова скрыли? — спросил Филадельф.

— Снова. Этому властей, сам понимаешь, учить не нужно.

Гостилий хотел воспылать праведным гневом, но иринарх его опередил:

— И чем кончилось? Если… кончилось.

— Я их убил, — ответил Палемон.

— Вакханок?

— Да.

— Они же морочат людям головы.

— Верно. Там такое ядрёное безумие, что если бы по их души явилась когорта, то похороны бы пришлось проводить знатные.

— И как ты…

— Говорил тебе, иринарх — я знаток безумия. Нас таких очень мало. А работы всё больше.

— И ты пытаешься найти себе помощников? — догадался Калвентий, покосившись на Ретемера.

Тот в лице не изменился. Всё это уже знал. Палемон не жалел сил и слов, обхаживая пятёрку «ячменников». С хаттом, уже наслышанным о ликантропе и его способностях, у помощника доктора особенно удачно получилось.

Подходы к людям Палемон изыскивал разные. Пруденция, как ни удивительно, взял на страх перед неведомым. А ещё на сострадание и любовь к ближнему, ибо парень к тому был весьма склонен. Палемон подумал, что ежели тот выживет, то совсем скоро естественным путём станет Афанасию братом во Христе. А Пруденций в свою очередь помог с Книвой. Как и Ретемер. Вдвоём они парню дули в уши разное, но внутри у молодого маркоманна их слова сплавились в некий причудливый слиток.

Уголёк-Карбон предвкушал будущую славу. Дескать, в его родных краях, убить анбса-буда, льва-оборотня — великий подвиг. Хотя после такого много очистительных обрядов надо пройти.

Дракон соблазнился деньгами, дождь из которых за убийство ликантропа прольют ему на голову магистраты.

И, конечно, всем пятерым Палемон обещал свободу. Хотя с Помпонием такого уговора не было. Только Карбон отнёсся к этому посулу равнодушно, уже видел себя аукторатом. Домой возвращаться не мечтал.

— Да, — ответил Палемон, — нас мало, а тварей что-то стало многовато. Нужны помощники.

— «Нас»? — переспросил Филадельф.

На лице Палемона не дрогнул ни единый мускул, хотя следующие его речи не имели никакого отношения к правде. Вернее, истина здесь таилась… где-то там. В заветных мыслях и мечтах помощника доктора.

— Есть ещё такие, как я. Очень мало, но есть. Тварей мы выслеживаем и убиваем. Изучаем. Чтобы ловчее убивать следующих. Вот такой мой собрат и принёс мне весть о логове ликантропов возле Скаптесилы.

— И где он? — спросил иринарх, — собрат этот?

— Появится, если будет нужда, — ответил Палемон, — он больше по следам. Мечом махать — не про него.

— Это, значит, про тебя?

— Да.

Решение, что делать с Тзиром, далось Палемону непросто. Сначала последовал разговор с Дарсой и Афанасием, на котором помощник доктора рассказал всё то же самое, что сейчас магистратам. Сложность была в том, что там пришлось пристегнуть Софронику. Ибо оставлять Тзира в доме Афанасия, а значит с Дарсой, Палемон категорически не собирался. Понимал, вблизи от мальчика тот заговорит. И запросто сын Сирма сам его освободит, зачарованный голосом человека, который ему практически родня. Причём последняя. Нет, их следовало разделить.

А причём здесь Софроника?

Через неё книг много проходит. А в книгах всякое пишут. Бывает и про то, как со всякими тварями бороться. Вот, например, вычитала в одной персидской табличке, что с мартья хварой, мантикорой сиречь, бороться следует, заткнув уши. Ибо сия тварь сладкоголоса и способна заморочить, не хуже сирены.

Дарса объяснением удовлетворился.

Афанасий всё равно долго недоумевал. Пришлось Палемону надавить, ничего не объясняя:

— Поверь, так надо. Просто поверь.

«Просто поверить» — это пекарь понимал лучше других. Но не смирился всё равно. На его глазах происходило… нечто неправильное. Но вслух он не возмущался. Пока. Потому что про Софронику был наслышан исключительно хорошего и убедился, что Палемон вроде пленнику ничем вредить не собирается. В общем, остался пекарь наедине со своими мыслями и переживаниями, пытаясь осознать происходящие странности.

Рассказ Палемона о тварях добавил в его душу ещё больше смятения. А у Дарсы глаза прямо метались и выражение лица менялось от восхищённого страшными тайнами до испуганного и обиженного нежеланием друга отпустить дядьку.

В ту же ночь Палемон с Пруденцием отвёл Тзира, который еле переставлял ноги, в дом вдовы. И гладиатор остался там его сторожить. Палемон не хотел брать Пруденция на охоту. Из всей пятёрки этот парень к ней был наименее готов. Несмотря на то, что завалил Аякса.

— И что ты предлагаешь? — спросил, наконец, Филадельф.

— Я со своими бойцами наведаюсь в тот заброшенный храм, выясню, сколько правды в людской молве и… рассказах моего собрата. Если всё так — мы с блохастыми разберёмся. Дело в любом случае непростое и опасное. Не откажусь и от ваших людей…

— Ну уж нет! — воскликнул Тиберий.

— … На подхвате… — закончил Палемон.

— Ни за что! — замахал руками ветеран, — ты не понимаешь, куда лезешь! А я видел! Вот, как тебя сейчас! Ты знаешь, сколько там народу было? В кастелле? Полсотни! И ничего с ним не смогли сделать! Ничегошеньки! Хоть бы хер ему! А если их там двое? Когорту надо? Нет уж! Вы все покойники! Так что без меня! Идите к воронам!

Палемон выслушал его истерику бесстрастно.

— Калвентий, парню надо бы подышать. Смотри, как расстроился.

Иринарх скривился. Вид у Тиберия был и правда скверный. Лицо бледное, губы тряслись.

— Иди-ка, действительно, домой, — разочарованно бросил Калвентий.

«Воин, мать его… Убийца Децебала. Сейчас по ногам потечёт. Жёлтое».

— Вы покойники! — не унимался Тиберий, даже пятясь к выходу из курии.

Филадельф скрипнул зубами. Посмотрел на иринарха.

— Вигилов дать?

— Нет, — отрезал тот, — не осилят, обсуждали уже, — стационариев. Хватит тебе ещё пятерых?

— Из этих двух ликантропов один совсем молодой, — сказал Палемон, — только в полнолуние обернуться может. А сейчас и ночью луна убывает, днём и подавно он не столь страшен. Хотя в людском облике они всё равно весьма быстры и опасны, многие хорошо оружием владеют. Но вот второй… По словам собрата моего — опытный волчара, перекинется, когда захочет. Огня и оружия не боится. С ним будет непросто. И Тиберий во многом прав.

— Больше не дадим, — отрезал Филадельф, — вдруг он и правда вас там схарчит? Кем город защищать?

— Не настаиваю, — сказал Палемон, — главное, не мешайте. И под ногами не путайтесь.

Диогену предстояло одно важное дело, которое он откладывал. Но сегодня всё же решился поговорить с Софроникой. Этой беседы он опасался, в голову лезли мысли одна другой безумнее. Дошло до того, что, когда Луций заприметил на книжной полке паучка, не стал его убивать, а бережно смахнул в ладонь и вынес на улицу.