— Бергей! — позвал Фламма, — я тебе поесть принёс.

Мальчишка с коптящей лампой сунулся в небольшое окошко на двери, в которое можно было просунуть миску с кашей. Надсмотрщики очень любили через них смотреть, как гладиаторы обжимаются с «волчицами». Давали советы и ржали. Те бесились.

— Уходи! — прорычал Бергей чужим низким хриплым голосом, — убирайся!

Фламма не послушался. Заглянул в окошко.

И заорал от ужаса.

Миска упала и разбилась вдребезги.

Мальчик попятился, не переставая орать. Повернулся и бросился наутёк.

— А-а-а! Та-а-ам!

— Что? — всполошилась стража.

Двое прибежали к камере Бергея.

А тот с разбегу обрушился на дверь. Она вздрогнула.

Охранники заглянули внутрь и тоже заверещали.

— Держи!

— Подпирай!

Дверь открывалась наружу, в коридор. Была она довольно прочной, висела на добротных петлях и запиралась надёжным железным засовом. Всё потому, что буяны, сильные, как Аякс, были в гладиаторских школах не так уж редки.

Но сейчас двери предстояло выдержать испытание, на которое она совсем не была рассчитана.

Она снова вздрогнула.

— А-а-а!

— На помощь!

— Держи!

— Та-а-ам! А-а-а!

— Что случилось⁈ — на шум прибежал доктор и с ним ещё двое охранников.

Никто не мог ничего объяснить, все орали от невыразимого словами ужаса.

Скариф заглянул в окошко и побледнел. Да что там, он даже поседел в одно мгновение.

Внутри камеры билась, рычала и выла здоровенная волосатая тварь с оскаленной мордой, в которой не было ничего человеческого.

Дверь ходила ходуном. Гвозди, которыми были прибиты петли, с каждым ударом вылезали всё сильнее.

— Брёвна! — заорал, срывая голос Скариф, — тащите!

Трое стражников бросились исполнять. На тренировочном дворе школы валялось несколько тяжёлых брёвен, которые гладиаторы таскали на плечах. Их подволокли к камере.

— Подпирай!

Один из охранников примчался с несколькими копьями.

— Дай сюда! — рявкнул доктор.

Волосатая когтистая лапа вылезла из окошка и шарила, до кого бы дотянуться.

— Н-на! — Скариф ударил копьём в окно.

Тварь внутри взвыла. Попал!

Копьё вырвалось у него из рук и исчезло в камере.

— Ещё!

Доктор схватил другое. Ударил снова, чувствуя, как наконечник продавливает плоть.

На дверь обрушился ещё один мощный удар. Тварь возопила как дюжина львов.

— Колите! — срывая голос взвизгнул ланиста, который тоже прибежал на шум, а теперь пятился, прятался за спины своих людей.

Несколько копий ударили одновременно. Тварь захрипела и будто бы обмякла. Удары прекратились.

— Убили? — прошептал Креонт, — оно сдохло?

— Открыть дверь? — прохрипел доктор.

— Нет! — взвизгнул ланиста.

До утра вся школа стучала зубами. Дверь решились отворить лишь тогда, когда солнце проделало половину пути к зениту.

Внутри лицом вниз лежал Бергей. Голый. На полу, в большой бурой высохшей луже валялись клочки его туники.

Юношу перевернули на спину древками копий. Он явно был жив, хотя и без сознания, а на теле виднелись лишь несколько еле заметных новых шрамов.

— Я ведь попал… — прошептал Скариф, — и не раз…

— Что это за тварь? — простучал зубами один из охранников.

— Надо добить! — доктор вскинул копьё.

— Нет! — воскликнул Креонт, — не смей!

— Почему? — удивился Скариф.

— Это же ликантроп! Настоящий ликантроп! Я слышал о нём. Говорили, будто человека-волка видели к северу от Керкинея.

— Тварь очень опасна, господин. Нужно немедленно её прикончить!

— Нет! — воскликнул ланиста, — тащите его в железную клетку, пока не очухался.

— Господин!

— Скариф, как ты не понимаешь⁈ Эта тварь дороже самого свирепого льва! Она не имеет цены!

— На ней не заработать, господин, — покачал головой доктор.

— Посмотрим, — отрезал ланиста, в глазах которого зажёгся алчный огонь.

Железная клетка в школе имелась. Бесчувственного Бергея впихнули туда и заперли. Когда он после полудня пришёл в себя, то на прутья уже не бросался. Скорчился в углу и молчал.

Креонт послал за бабкой-травницей, которая слыла в Амфиполе сагой, причём сильной.

Ведьма посмотрела на Бергея, дозналась у свидетелей подробностей произошедшего. Все они путались в показаниях. Одни видели волка, другие волосатого человека, третьи лемура. Бабка пошептала у клетки, подымила какой-то вонючей травой и подтвердила предположение ланисты:

— Ликантроп.

— Он снова… обернётся ночью? — проговорил, запинаясь, Креонт.

— Не исключено.

— Его можно убить? — спросил Скариф.

— Когда человек — да. Станет волком — хлопотно будет.

— Надо прикончить его сейчас, господин, — уверенно заявил доктор.

Ланиста поджал губы.

— Можно его опоить чемерицей, — предложила бабка, — тогда ночью вялый будет. А там и луна на убыль пойдёт. Сейчас-то, пока он человек, вы с ним справитесь.

Чемерица, геллебора — считалась лекарством от безумия.

— Вчера было полнолуние, — сказал ланиста, — это бывает только в полнолуние?

— Да, — подтвердила сага, — и один-два дня после.

— И если бы его вчера опоили, то он бы не обернулся?

— Возможно, — уклончиво ответила бабка.

— Тащи свою чемерицу, по оплате столкуемся, не обижу.

— Господин, это очень опасно, — снова подал голос доктор, — давай его просто прикончим. Поползут слухи, весь город на уши встанет.

— Да, — спохватился ланиста, и посмотрел на стражников, — никому ни слова! Всем по пятьдесят денариев. И чтобы языки за зубами. Кто будет его сторожить — стану доплачивать. А проговоритесь — сгною!

Стражники поспешили пообещать, что будут немы, как могила. Секст Юлий скривился. Видно было — не очень поверил.

Он наклонился к бабке и прошептал на ухо:

— А тебе триста. За молчание. И столько же, если его тихим и спокойным сделаешь.

Сага тоже часто-часто закивала.

— Тут не только чемерица потребна. Ещё кое-какие травы нужны.

— Ну так тащи, вари, чего там надо. Действуй, короче.

— Чего ты хочешь, господин? — встревоженно спросил доктор, — неужто приручить тварь надеешься?

— Он так-то денег стоит, Скариф.

— Да не таких уж больших.

Секст Юлий поморщился. Последние убытки вынуждали его цепляться за каждый асс, а тут ещё и непредвиденные траты для запирания языков.

— Приручить, не приручить, а кое-какое применение найду. Ты не трясись, Скариф, — сказал смелый ланиста, который ещё несколько часов назад вынужден был сменить запачканную тунику, — тварь конечно же следует прикончить. Но не бесплатно. Понимаешь?

— Нет, — признался доктор.

Ланиста вздохнул.

— Давай ещё месяцок поглядим на него. До Вулканалий? В клетке посидит. Всё ещё не понимаешь? Есть у меня одна идея.

Доктор скрипнул зубами.

Фессалоникея

Гермиона шипела и плевалась. Рот перепачкан чёрной кровью, к губам прилипли волчьи волосы. На белых клыках тёмно-рубиновые капли.

Она стояла на четвереньках над телом Мокасока, брошенным возле дождевого бассейна в доме Салмонея.

Кашляла, хрипела. Потом повалилась на бок рядом с обескровленным трупом, перевернулась на спину, сунула ладонь в пах, скрестила ноги, выгнулась. Глаза её закатились, она нечленораздельно мычала.

— Хватит валяться, — прошипел Алатрион, — давай, мни дойки.

Он поставил рядом с ней миску.

— Уйди-и-и…

Однако грудь одной рукой сжала.

Врач удалился, но вовсе не потому, что послушался. Ему хватало забот. Ещё живой оборотень мог прийти в себя.

Страммилу Алатрион втащил на второй этаж, где всё уже было подготовлено для вскрытия. Врач ворочал здоровенного ликантропа, совершенно не напрягаясь. Взвалил его на крепко сколоченный дубовый стол и приковал цепями. Всё это, включая прочные замки, заранее купил Салмоней и его домашние рабы.