— «Волчица» что ли?

— Может и так. Давно пора все эти «волчатники» спалить.

— Ага, и весь город заодно.

В этот момент из переулка, прижимая к груди связку свежесрезанных ивовых прутьев, появился юноша. Он шёл быстро, глядя прямо перед собой и ни на кого не отвлекаясь. Босые ноги шаркали по пыльной мостовой, поднимая мелкие облачка золотистой пыли.

— О, и этот такой же, — отметила толстуха.

— Герпилл! — окликнул юношу Демострат, — твой хозяин теперь решил торговать корзинами?

Несколько женщин засмеялись.

— Верно, очухался и сообразил, что трава до Харона доведёт!

Герпилл не замедлил шага. Его плечи напряглись, он сгорбился и втянул голову.

— Чего это он? — удивилась толстуха.

— Может провинился в чём и Салмоней сейчас отделает его этими прутьями? — предположил кожевенник.

Раб скрылся в доме, а на улице возникло трое «бодрствующих». Они были облачены в стёганные субармалии и паннонские шапки. Двое вооружены копьями и щитами. Третий нёс в руках дымящийся горшок, источавший резкий запах неопределённой природы. Вся троица периодически кашляла.

— О, защитнички наши.

— Сейчас провоняют тут всё.

— Больше трёх не собираться! — визгливо крикнул вигил с горшком, — приказ иринарха!

— Ещё не ночь! — ответил Демострат.

Однако многие послушались. Народ стал расходиться.

Рыжий варвар, что спрашивал про мальчишку, отправился в сторону порта и вскоре вошёл в стабулярий «Драный карбатин». Здесь обитала свободнорожденная беднота, ночевали матросы и члены «портовой коллегии» — воры и душегубы всех мастей.

Карбатины — закрытые башмаки.

Тут каждый вечер гудели, били морды, трахались — в общем, отдыхали после праведных трудов. Раз в несколько лет новый свежевыбранный иринарх, не слушая советы опытных товарищей, порывался вычистить это осиное гнездо и на улицах случалось очередное «вступление Пирра в Аргос». С такими же результатами, как у эпирского царя. Только без участия слонов, о чём неизменные победители сожалели — это изрядно приукрасило бы событие.

Ни местные политархи, ни люди проконсула так ни разу не преуспели. «Портовая коллегия» Фессалоникеи представляла собой копию Субурской или Авентинской в миниатюре. Там никто из принцепсов не смог порядок навести, и здесь так же. А потому что и в Риме, и тут давно всё возглавили уважаемые люди. Чьи имена совсем необязательно произносить.

Рыжий варвар дёрнул дверь заведения, изнутри пахнуло сыростью и кислым запахом блевотины. Где-то в глубине громко треснул кувшин. Вроде не об пол. Наверное, о чью-то голову.

— Мекистий! — хрипло пропел в полумраке женский голос, — угости меня? А я тебе отсосу!

— Отвали, — огрызнулся варвар Мекистий, которого на самом деле звали Мокасок, но никто здесь не мог это выговорить.

— Ну дай денежку-то, — продолжился скулёж, — что тебе стоит?

— Сказал — отвали!

Он прошёл вглубь небольшого зальчика, слабо освещённого с двух концов масляными лампами. Здесь стояло несколько грубо сколоченных столов, прилавок с отверстиями под горшки.

Половина столов ещё пустовали. За одним играла в кости небольшая компания. За другим в одиночестве сидел, обнимая кувшин, косматый здоровяк, шириной плеч подстать Мокасоку.

Рыжий приземлился на скамью напротив.

— Ну и напердели… Аж глаза режет.

Полусонный верзила разлепил один глаз и посмотрел на рыжего мутным взором. Промычал нечленораздельно:

— Нда прве… С-с-са…

— Страммила, ты чего какой смурной? Сегодня проветримся, погуляем, — пообещал Мокасок.

Лохматый Страммила помотал башкой и выговорил чуть более разборчиво:

— Много ты нгуляш-ш…

Он покачал в руке кувшин. Внутри булькнуло. Верзила запрокинул пасть и сделал большой глоток. После чего протянул сосуд рыжему.

— Откуда сомнения? — спросил тот, тоже отпив.

— Про эмпусу слыхал? — взгляд Страммилы прямо на глазах приобретал осмысленность, а речь твёрдость. Видать внутри кувшина плескалось могучее лекарство.

— Кто не слыхал. И что? Пересрался уже?

— На улицах никого не будет, — сказал Страммила, — кроме мяса с палками.

— Ты что, испугался? Да там на один укус.

— Визжать будут. Весь город сбежится. Что потом? Валить отсюда?

— Может и валить. Мне тут надоело. И парня нет. Может и не было.

— Был, — уверенным тоном заявил Страммила, — отец не ошибается.

— Отец… У меня от его нудежа башка уже раскалывается. Валить надо отсюда подальше, может отстанет.

— Не отстанет.

— Ну не так громко будет зудеть, — Мокасок потёр виски.

— Мекистий! — на колени рыжего бесцеремонно уселась возникшая из ниоткуда голая девица, что выпрашивала «угощение», когда он вошёл. Её рука скользнула ему в пах, — давай попрыгаем.

— Да уйди ты, дура! — рявкнул он, отпихнув её, — не видишь, у нас важный разговор?

— Чё, не стоит что ли? — огрызнулась она и добавила, — малакион.

Малакион — ласковое обращение — «дружочек», «душенька», а также «мягкотелое», «моллюск».

Мокасок поднял на «волчицу» столь свирепый взгляд, что она поспешила ретироваться.

Мягкотелым в этой паре был, скорее, Страммила. Да и то сказать, этот эпитет подходил ему больше из-за неторопливости и показной лени, а вовсе не потому, что был верзила рохлей. Совсем нет, голов он разбил не меньше, чем Мокасок, когда месяц назад два этих ранее никому не известных варвара явились в Фессалоникею и перестроили всю вертикаль власти «портовой коллегии» в свою пользу. Бывшая верхушка «глубокоуважаемых» ныне кормила рыб на дне бухты, а варвары заняли освободившиеся места.

Оба, и Мокасок, и Страммила в процессе знакомства позволили ножам местных головорезов вдоволь выпить своей крови и даже попробовать печени. Когда «коллеги» с ужасом осознали, что залётным варварам их железки навроде комариных укусов, то желающих оспаривать внезапные перемены нашлось немного. Кто оказался тугодум, тот отправился кататься на лодке.

Иерархия дна Фессалоникеи выстраивалась десятилетиями, если не веками, а переменилось всё в считанные минуты.

При этом новые господа не уставали удивлять подданных. Страммила вовсе не стремился в вожди преступного мира. Мокасоку эта роль скорее нравилась, но и он вёл себя не как рачительный хозяин, кропотливо преумножающий достояние и потому вхожий во многие уважаемые дома. Предыдущие иерархи «коллегии» ручкались с политархами и даже, страшно сказать, с самим проконсулом. А варвары-головорезы вели себя, будто волки, попавшие в хлев. Всех убьём, отпуза пожрём и свалим.

Никто, конечно, не знал, что голос в головах обоих варваров не давал им покоя, ни днём, ни ночью. Впрочем, он, как видно, был здесь довольно слаб и мог лишь бессильно браниться. Варвары из-за него злились, но не слишком страдали. И задержались в Фессалоникее куда дольше, чем должны были. Просто потому, что им здесь понравилось.

— Я тебя и не зову по улицам гулять, — сказал Мокасок, — я тут один дом присмотрел.

— До-о-ом? — протянул Страммила, — это скучно. Я хочу побегать. Уже всю жопу отсидел. Пошли за город.

— Говномесов гонять? Нет уж, мой нос не выдержит.

— А если нас в этом доме заловят?

— Кто? Палконосы эти? Не дури. Нынче ночью никто носа не высунет. Только дерьмо по улицам потечёт, когда споём.

Страммила, поломавшись, как девица, всё же сдался.

Едва ночь вступила в свои права, оба варвара покинули «Драный карбатин», в который народу набилось, как анчоусов в ванну для гарума.

Мокасок бодро и решительно зашагал в богатый квартал. Страммила от него не отставал, но всю дорогу ворчал, что задуманное душе его противно и надо бы ноги за городом размять.

Ещё на полпути обоих начало потряхивать. На пустой тёмной улице Мокасок вдруг перешёл на бег, промчался шагов тридцать, споткнулся и кубарем покатился по мостовой. Страммила сорвал с себя тунику, отшвырнул, оставшись голым. Его скрюченные пальцы царапали могучую волосатую грудь. Все мышцы напряглись, будто натянутые канаты.