— По договору с Помпонием в моём распоряжении сейчас пять гладиаторов. Всех ты вчера видел. Парни неплохие, хотя и не выдающиеся. Но, уверяю тебя, они получше будут твоих вигилов.

Калвентий ответил не сразу. Этот здоровяк, помощник доктора, конечно, прав. «Бодрствующие», как воины, немногое из себя представляли. Повязать пьяного буяна в таберне им под силу. Но не более. В общем-то эти ночные стражи и пожарные — обычные лавочники, обыватели, коим Совет декурионов доплачивал за общественную службу. Однако для охраны Эгнатиевой дороги вдоль неё располагалось несколько постов стационариев, небольшие вексилляции из Первой Галльской вспомогательной когорты и Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Большая часть последней была расквартирована в Диррахии и Фессалоникее, а в Филиппах постоянно находилось около двадцати человек. Все они происходили из здешней округи или имели тут родственников. Их задачи — не пьяниц призывать к порядку, а ловить беглых рабов и гонять разбойников, буде появятся.

После Великого Паннонского восстания Август сформировал 44 вспомогательные когорты римских граждан-добровольцев (voluntariorum civium Romanorum). Они охраняли внутренние дороги и другие стратегические объекты.

Стационариев Калвентий и привёл Палемону в качестве аргумента — кто будет получше вигилов.

Палемона заявление иринарха не проняло, он скептически усмехнулся.

Калвентий спорить не стал.

— Ладно, вижу, не убедил. И даже готов согласиться — если нам тут не варваров гонять правильным строем, то гладиаторы — хорошее подспорье. Вот только…

Калвентий подплыл ближе к Палемону, поставил чашу на бортик бассейна.

— … а зачем ты мне вообще это говоришь? Все слухи идут из Фессалоникеи. Езжай туда, если так не терпится поохотиться на неведомых тварей. Там большое начальство. Сам проконсул.

— Потому что туда ехать не нужно. Скоро всё это будет здесь. Мне известно, что ты ищешь эмпусу, иринарх. Уже месяц как. Это не тайна, весь город знает. Поиски твои тщетны. Её здесь нет. Но, готов поспорить, скоро снова появится. И не одна. Ты уже слышал о ликантропах?

Калвентий поджал губы, нахмурился.

— Откуда знаешь?

— Да все знают, иринарх! Весь город.

— Что именно? — сурово спросил Калвентий.

— Позавчера напали на возчиков, что ехали с рудников. Нескольких убили. Двое выжили и рассказали, что напали не разбойники и вообще не люди. Что это была здоровенная мохнатая тварь с вот такими зубищами, людям бошки отрывала играючи и загрызла так двадцать человек.

— Будь моя воля — языки бы рвал, — буркнул Калвентий и позвенел ногтями по бронзовой чаше, — на самом деле шестерых. И да, двое выжили. Один спятил, а второй несёт такое, что, верно, близок к тому, чтобы разделить участь товарища.

Он помолчал немного, пристально глядя в глаза Палемона, который взгляд не отводил. И был тот взгляд… осуждающим, что ли.

— Ты знаешь, иринарх, и нежишься себе в тепидарии?

Калвентий скрипнул зубами.

— Фронтон уехал к себе на виллу. А она у него как раз по дороге в Скаптесилу. Убили его раба. Считаешь — тоже ликантроп виновен?

— Я бы хотел ошибиться, — сказал Палемон, — не могу утверждать наверняка.

— Это верно, что не можешь, — иринарх задетый обвинением в бездействии, решил перейти в наступление, — всегда уместнее предполагать ссору рабов по пьяни, а не всяких там неведомых тварей.

Палемон не ответил. Но и взгляд не отводил. Калвентий не выдержал первым. Скосил глаза в сторону и заметил Диогена, который сидел поодаль и явно грел уши.

— Ты предложил помощь, — медленно проговорил Басс, — убить тварь, правильно понимаю? С чего бы такое рвение?

— Считай это, в некотором смысле призванием, иринарх, — усмехнулся Палемон, — люблю я, знаешь ли, людей. И меня очень огорчает, когда некая зверюга их убивает.

Калвентий легко, как юноша, отжался на руках без всякого старческого кряхтения, вылез из воды на бортик, сел рядом с помощником доктора и наклонился к его уху. Произнёс совсем тихо:

— Ты встречался прежде с такой тварью?

— Мне приходилось видеть немало такого, о чём ты даже не слышал, иринарх.

— Ишь ты. Верно, не слышал. Больше скажу — тут отродясь, от начала времён ничего такого не видели и не слышали.

— Ну ты загнул. От начала времён по здешним горам и болоту много бегало… интересного.

Между хребтом Пангейон, Кренидами (Филиппами) и морем некогда располагалось болото, впоследствии осушённое.

— Сатиры и нимфы? Сатиров тут действительно иногда видят. Когда идут в лес по праздникам Сильвану поклониться. И под это дело вмажут по-скифски. Знаком с медником Порфирием? Вот он кого только не видел. Сатиры — самая малость. Ещё как-то дочка зеленщика из леса на карачках приползла, причитала, что её трахнул сатир. Приап у него, дескать, по колено. Всю порвал. Правда, ребятëнок вполне обычный потом родился. Неясно только, от кого.

Сильван, римский бог лесов. С колонистами-ветеранами его культ распространился и в Греции. В Филиппах был один из центров поклонения.

— Сатиры безобидны, по большей части, — серьёзным тоном произнёс Палемон, — если тут не заведётся бассарида.

— Вакханалии запрещены законом, — заметил Басс.

— А законы все и всегда соблюдают? — хмыкнул Палемон.

— Ну… по справедливости, кое-кто из местных матрон от скуки придумывает себе развлечения. Но оно, скорее, опасно для их мужей, нежели для города. Вот в прошлом году Ливия устроила…

— Я говорю не о матронах, — перебил его Палемон.

Калвентий вдруг понял, что здоровяк и не думает шутить.

— Мне нет дела до знатных пьяных баб, которые от скуки готовы поиметь всех своих рабов. Я говорю о бассаридах. Вакханках. Настоящих, иринарх. Тех, что могут свести с ума целый город. Ты слышал о происшествии в Анфеме прошлой осенью?

Калвентий медленно покачал головой.

— Напиши коллеге в Фессалоникею.

Палемон соскользнул в воду, окунулся, вытер лицо и сказал:

— Здесь, в предгорьях, есть заброшенный храм Диониса.

Это прозвучало не как вопрос.

— Что-то я о таком не слышал, — удивился Калвентий, — храмы есть, но, чтобы заброшенные…

— Он скрыт в пещере. О ней немногие знают.

— Так это варварское капище?

— Храм Диониса, — упрямо нагнул голову Палемон, — не варварский. Но и не эллинский. Ему тысяча лет. Людям там находиться не стоит. А вот волкам… Я бы туда в первую очередь заглянул, если бы их искал.

Калвентий помрачнел.

— Может и заглянем.

— Со мной, иринарх, только со мной. Волки порвут твоих людей. А если там не волки, если бассарида и обезумевшие сатиры… С нею не справится никто. Вообще.

— Кроме тебя? — прищурился Калвентий.

Палемон усмехнулся.

— У меня это от прадеда. Я, иринарх, в некотором смысле, знаток безумия. В том числе и на собственной шкуре испытал.

Калвентий покусал губу. Сам признаётся, что сумасшедший? И ведь чрезвычайно опасный. Уж в чём, а в головорезах иринарх хорошо разбирался. Но очень странная просьба. Предложил услуги, но даже не заикнулся о деньгах. Готов рисковать шкурой. Чьей? Своих гладиаторов? Почему-то Калвентий был уверен — этот полезет в пасть ликантропу первым, а «ячменники» так, на подхвате.

— Один ничего не решу. Нужно поговорить с эдилами. Может даже с дуумвирами.

— Так высоко лезть не стоит. Поговори с эдилами.

— Надеюсь, Фронтон вернётся живым и здоровым, — пробормотал Басс, — если твои слова правдивы, я теперь буду переживать за него десятикратно.

— Ты, главное, не делай резких движений. Без меня. С тебя станется послать за ним стационариев. Они могут угодить в ловушку.

Калвентий посмотрел в опустевшую чашу. На языке вертелся вопрос о мотивах. И он решился.

— Ты, я вижу, парень простой и прямой, потому я тоже спрошу прямо. В чём твоя выгода, Палемон?

— Ты ведь жрец Геракла, Калвентий. Ну или Геркулеса, если тебе так больше нравится. Ты помнишь, в чём была его выгода? Ради чего он совершал свои подвиги? Что он получил за это?