«Или говорил?»

— Кто ты, Ферон? Маг?

«Ну конечно, маг, раз угадывает мысли. А может… Даймон? Или…»

Собеседник помотал головой.

— Весьма занятное рассуждение. Что было бы, если бы не… Ты, несмотря на свой могучий ум, даже вообразить не сумеешь, какие грандиозные планы едва не пошли прахом при Гранике или здесь, в водах Кидна. Перестарались с мальчиком. Своеволен, неуправляем. Безумен. Но ведь выгорело! Глупцы, слепцы, не распознали собственный конец, но как же я им благодарен, Нигидий! Какие открылись возможности…

Публий, слушая эти загадочные излияния, похожие на бред сумасшедшего, сидел, ни жив, ни мёртв. Его заворожил голос Прима. Лжеримлянин вещал, не глядя на собеседника. На лице ювелира появилась мечтательная улыбка.

— Кто ты? — вновь прошептал Публий.

Ферон прервал свою пространную речь и посмотрел на Нигидия так, будто впервые увидел.

— Я поднимаю павшее на землю. Тому, что по природе вещей должно быть предано забвению, я не не даю сгинуть в небытие. Чего ты хочешь, Нигидий?

Публий почувствовал, будто у него кружится голова.

— Ты чувствуешь приближение смерти, Нигидий. Она уже сидит внутри, грызёт тебя. Вам недолго осталось, ей и тебе. Ты знаешь это и потому так спешишь. Потому ты сейчас так зол — я отнимаю твоё драгоценное время. Теперь оно поистине не имеет цены. Ты изгнан на задворки Ойкумены и боишься, что неизбежный конец не просто скоро настигнет тебя, но ты встретишь его здесь в одиночестве, всеми забытый. Где никакой Марк Туллий не соберёт бережно твои свитки, не окружит их вниманием, и не раздаст десятку переписчиков, дабы преумножить и сберечь для потомков. Которые, без сомнения, оценят по достоинству великого Нигидия Фигула. Что будут помнить люди? Твои трактаты о богах? О звёздах? О гадании и толковании снов? Или «Комментарии к грамматике» аж в двадцати девяти книгах?

Нигидий не отвечал. У него дрожали губы, и вся кровь от лица отхлынула.

— Они запомнят лишь забавный анекдотон о том, что некий сенатор Нигидий предсказал величие Августа.

— Кого? — спросил Публий, но быстро догадался — величие он предсказывал только одному человеку, — ты говоришь про молодого Октавия?

— Совсем скоро его будут звать несколько иначе, — усмехнулся Прим.

— К чему все эти речи? Ты можешь сохранить мои труды? — подался вперёд Нигидий. Голос его дрогнул.

— Я могу сохранить тебя, — ответил Луций Ферон, — для завершения нынешних трудов и сотворения новых. Ты сможешь заглянуть в глубину природы вещей, Нигидий, на что смертным не хватает жизни. Боги одарили Нестора тремя жизнями. Тебе я могу дать больше. Гораздо больше.

— Боги одарили. Так ты… бог? И даруешь мне бессмертие? — прошептал Публий.

Он провёл ладонью по лицу.

— Чушь какая… Нелепица… Ты следил за мной? Там, у водопада? А я, верно, расслабился, размяк и рассуждал вслух.

— Ты мне не веришь?

— В твои слова поверить невозможно. Мне всё более очевидно — ты безумен, одержим опасной манией.

— Он не может поверить! — всплеснул руками Ферон, — всю жизнь стремился проникнуть в тонкие миры, а теперь ведёшь себя подобно тем смешным эллинам, что додумались до отрицания богов!

Публий прикусил губу. Ему казалось, что он спит. Это дурацкий сон. Его вдруг испугало выражение лица Луция. Совершенно серьёзное. Собеседник не шутил. Нигидий вспомнил, что с сумасшедшими нужно держать ухо востро. Что у них на уме — предсказать невозможно. А ну как сейчас оскорбится и в горло вцепится?

— Ну, допустим, — проговорил он невнятно, — ты и впрямь способен одарить меня сей невероятной благодатью. Но цена?

— Вот! — поднял палец Прим, — вот теперь я вижу перед собой практичного человека, сидевшего в курульном кресле и вершившего суд.

В 58 году до н.э. Нигидий был избран претором. Основная деятельность претора — судебная. Специальные люди всюду носили за ним раскладное кресло — священный атрибут высших магистратов.

— И какова она?

— Невысока, — небрежно ответил Луций, — всего лишь служба, от которой ты не сможешь отказаться. Время от времени. В сравнении с вечностью она ничтожна и куда менее обременительна, чем та же претура. Разве что следует знать — мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто. Но ты вовсе не будешь скован по рукам и ногам, напротив — возможности откроются поистине безграничные.

— Камни? — пробормотал Нигидий, — их много?

— Достаточно. Тебе не обязательно знать. А станет в том нужда — узнаешь.

Публий прикусил губу и осторожно спросил:

— А есть ли такие кто… отказался от сей великой чести?

Ферон не ответил. Отстранился. Некоторое время молчал, испепеляя притихшего астролога взглядом. Тот украдкой стрелял глазами по сторонам, в надежде на появление какого-нибудь раба из числа местных служителей.

Ферон, наконец, прервал молчание и произнёс холодно:

— Забавная байка о загадочном маге, Фигул. И всё. В твоём случае это самое «всё» не позже квинтилия.

У Нигидия задрожали пальцы, его бросило в холодный пот. Он едва чувствовал ноги.

«Сон. Это просто дурацкий сон».

Он попытался пошутить, чтобы хоть как-то успокоить путанные мысли. Они неслись галопом.

— Ты потребуешь заключить договор? Как у Нумы Помпилия с Юпитером? «Я даю, чтобы ты дал?» Я должен принести в жертву двухлетнего барашка, содрать с него шкуру и написать на ней слова страшной клятвы у алтаря Санка? Или может быть жертвой будет чёрный козёл? Или писать будем на папирусе кровью, потом сожжём и пепел размешаем в вине?

Санк — римский бог клятв времён архаики. Во времена Поздней Республики о нём редко вспоминали.

— Где ты набрался этих глупостей, Нигидий? — спокойно спросил Ферон, — ты не царь Нума, чтобы играть с Юпитером в луковицы, волосы и рыбёшек.

«А ты Юпитер?»

— Я не могу… — прошипел Нигидий сквозь сжатые зубы, — так сразу… Дай мне время подумать…

Ферон поднялся.

— Квинтилий. Байка.

Нигидий вновь медленно провёл ладонью по лицу, стирая липкий пот. Его трясло. Необъяснимый обволакивающий, лишающий воли страх не давал ему мыслить здраво, рационально. Заговорить безумца, усыпить его бдительность и уйти. В прежние времена он сделал бы это с лёгкостью. Много лет назад ему уже доводилось, взвешивая каждое слово общаться с людьми, в высшей степени опасными. И тогда он действовал хладнокровно, а нужные слова сами собой рождались на языке. Немало способствовала тому и дружба со златоустом Марком Туллием.

Нигидий участвовал вместе с Цицероном в раскрытии заговора против Республики, устроенного Луцием Сергием Катилиной.

Куда же всё делось сейчас?

«Квинтилий. И всё».

«Я слышал, как ты рассуждал об Александре».

О его болезни не знает никто. Вообще никто. Этот Луций Ферон действительно гоэс. По меньшей мере. Уж точно не рыночный пройдоха, что норовят предсказать судьбу за пару ассов.

Дрожь в пальцах и не думала униматься.

«Цена невысока».

Ну а в самом деле? Что он теряет? Семьи нет, дни почти сочтены, а там, за гранью — забвение.

Нечего терять.

— Да.

Короткое слово, а еле выговорил. Он посмотрел на Луция и повторил твёрже:

— Да. Я согласен.

А потом спросил:

— Как… это будет?

Ферон ответил не сразу.

— Когда-то здесь, на этом самом месте, стояло великое царство. Большие там жили затейники по части обрядов и договоров. Вам, римлянам, до них далеко, хоть вы и превзошли в этом деле всех, кого сами застали. А по сути, и тогда всё было совсем просто, и сейчас не сложнее. Я даю тебе вечную жизнь, Нигидий Фигул. Мне нелегко одарить тебя этим, так помоги мне.

— Как?

— Мне не нужны ни ягнята, ни козлы, ни быки, хотя бы даже и гекатомба. Отдай себя. Без остатка.

Его взгляд пронизывал насквозь. Не укрыться.

— Я даю… — прошептал Публий, — я даю, чтобы ты дал…

Ферон некоторое время молчал. А потом произнёс будничным тоном: