— С другой стороны, — почесал бороду сын Вараза, — а витязей-то мало. Решат ведь — оскудела витязями степь.

— Правильно говоришь, — сказал Амазасп, — и Варка такое говорил, помнишь?

Сусаг недовольно покосился на него, перехватил настороженный взгляд дочери.

— Ты что, сейчас его сторону принял?

— Да не, — махнул рукой Амазасп, — он в печали был, вот и говорил обидное. Подначивал, помнишь?

Фидан усмехнулась.

— Горазд ты, дядя Амазасп сапоги в прыжке менять.

— Цыц, девка! — повысил голос царь.

Фидан фыркнула и отъехала подальше. Отец проводил её взглядом, потом наклонился ближе к побратиму и с лукавым прищуром ему шепнул:

— А она права. Ты сейчас сам-то понял, что сказал?

— Ха! — только и отмахнулся Амазасп.

— Рекой надо было ехать, — вздохнул Сусаг, — хоть и дальше, да не дразнили бы урумов малостью нашей.

— По Реке их крепостям числа нет, — возразил Язадаг, муж лет тридцати, что знал язык голомордых урумов и гласом царя послужил на обеде у Марциала, — там бы на нас больше глаз глядело.

Толмач ехал чуть поодаль, но в речи царя и его побратима вслушивался. Сусаг обернулся к нему, прищурился. Потом посмотрел на Амазаспа и сказал:

— Вот я и говорю — хорошо, что напрямик, через горы поехали.

Обед в крепости Сусагу не слишком понравился. Жареного мяса подали мало, всё больше стряпню странную. Непонятно, съедобна ли. Вино и вовсе попортили водой по обычаю своему дурацкому. Ни тебе рассесться на коврах, как в сарматском шатре, ни улечься на ложах, как те же римляне любят, вот только не в лагере военном. На скамьях сидели. Сусаг в очередной раз подумал, что многим одарили боги урумов, да цену за то немалую спросили. Нехороши их обычаи. Сарматские правильнее.

Ульпий Аполлинарий говорил мало. Всё больше вещал Марциал. Хвалил царя за его великую мудрость, что удержала от помощи безнадёжному делу Децебала. А того ругал за глупую недальновидность. Потом бранил за то же самое Диурпанея и Сабитуя.

Сусаг важно кивал. Всё верно. Децебал был могуч. С ним приходилось считаться степным царям. И всё же не орлом оказался, что воспаряет к самому солнцу. Это римский орёл поднял в небо глупого серого варку и сбросил вниз, на самое дно самого глубокого ущелья.

Дурные даки надорвались и сгинули, а умные роксоланы и дальше будут кочевать по Вечной Степи. Урумам там нечего делать. Они никогда не придут туда, потому что не могут там жить.

Царь вспомнил просьбу дочери, высказанную перед тем, как он с ближними въехал в ворота крепости. Осторожно повёл расспросы о судьбе дакийских витязей, объяснив, что знавал многих из них.

Марциал отвечал охотно. Ему было известно немало. От пленных, конечно же. Рассказал он о смерти Дуирпанея, Вежины, Сабитуя и других. Когда же Язадаг, повторяя за царём, упомянул Молнию, от цепкого взгляда Сусага не укрылось, что Марциал даже немного подался вперёд. Это имя явно было знакомо ему и какой-то интерес тут присутствовал. Гай Целий ухватился за Варку. С чего бы это? Тот не тарабост, не знатен совсем. Да, великий воин, но какое дело до него урумам?

— Один воин Диурпанея так крепко бился там, при Поролиссе, что попался на глаза пропретору, — объяснил Марциал, — хочу вот знать, не тот ли, кого называют Молнией? Не первый раз это имя слышу от даков, а от тебя, сильномогучий царь, признаться, не ожидал. Интересно мне, что тебе самому о нём известно. Не зря же ты имя его помянул.

«А тебе какое дело до простого воина?» — подумал Сусаг.

Помогать урумам, дав то, что они хотят, у царя роксолан не было ни малейшего желания. Он велел Язадагу уклониться от прямого ответа и тот сплёл мудрёную вязь слов, уводя разговор в сторону. Марциал едва заметно поморщился.

Он попытался добиться от Сусага подробностей о нынешней цели путешествия царя. И кто «остался на хозяйстве» в восточной степи.

— Распараган там, — не стал на сей раз уходить от ответа Сусаг, — совсем возмужал он, власть над родами держит крепко. Я с лёгким сердцем еду.

Гай Целий покивал. Распараган — это хорошо. Марциал знал, что сына Сусага люди императора весьма привечают. Вот он — истинный друг Рима. Удобнее, нежели хитрый и скрытный отец.

Цель путешествия Сусаг всё же утаил. В гости едем. К побратимам, языгам. Почтенному Марциалу нечего переживать. Языги — тоже друзья Рима, ему же это известно?

Известно, да. Сносились с западными варварами иные люди цезаря, повыше Марциала, но его ушей разговоры о том не миновали.

Пока Гай Целий принимал царя с ближними, остальные варвары встали лагерем возле канабы. Стреножили лошадей, развели костры. Шатры ставить не стали. Сейчас жаркое лето, им, степнякам, не привыкать ночевать под звёздами. Соседство с римлянами, которые по приказу префекта выдвинулись из крепости в неукреплённый городок, их совершенно не смущало, видать верили словам больших людей на говорящем свитке.

Шумной гурьбой сарматы потянулись в канабу, опробовать местную таберну. Заглядывали в лавки. Молодёжь таращилась на «волчиц» у лупанария Лицинии.

Обитатели канабы тоже высыпали поглазеть на пришлое диво, успокоенные присутствием легионеров. Знакомство проходило мирно, хотя Лонгин немало переживал. А ну как варвары налижутся до скотского состояния в заведении Перисада? То, что пить они не умеют — всем известно.

Апул очень заинтересовал Фидан. Крепость только-только обзавелась настоящими стенами, да и то пока не по всей окружности. В городке всего пара каменных домов, остальные деревянные и многие выстроены наспех. Девушка немало наслушалась от соплеменников рассказов о городах эллинов и урумов, но воображать их с чужих слов — не то же самое, что наяву увидеть. Удивительно и непривычно. Она бывала когда-то давно в Ольвии, только совсем мелкой была, плохо помнила. А сейчас смотрела во все глаза, указывала то и дело воинам на разные диковины. Вот строят большой дом из белого камня, рабы таскают булыжники вверх по деревянным лестницам.

В дороге Фидан вела себя рассеянно. Мысли убежали далеко за горизонт. Она вспоминала Дардиолая, злилась то на него, то на себя.

Варка повернулся и уехал. А теперь вовсе вестей не подаёт. Кто знает, что с ним теперь. Может, забыл он о Фидан, и дела нет до неё. Как по ночам к ней в шатёр приходить, так завсегда рад был. А как остаться с ней, да назвать перед роксоланами своей женой, тут же сбежал.

А следом Фидан принималась уже саму себя в мыслях поедом есть. Как же она может страдать из-за мужчины, который сам от неё отказался. Она от него ни на шаг не отходила. И отец готов был Дардиолая зятем назвать, а ведь прежде никто и помыслить не мог, чтобы старшая царевна, наследница и жрица взяла себе чужеземца. Да ещё и простого витязя, незнатного. Вот что Молнии надобно было, чем ему Фидан не хороша?

Всем хороша! Молодая да красивая, от рожденья царевна, любимая дочь и сестра. Да ещё и верховная жрица в своём роду. А поглядите-ка, как Фидан на лошади верхом скачет! Да из лука метко стреляет! Любой мужчина увидит и скажет, что лучше хозяйки в шатре не сыскать! И коня объездит, и за стадом присмотрит, и кочевье на такую жену не боязно оставлять. Мигом чужакам ответит, так, что головы с плеч полетят.

Так что нечего страдать! Гордость терять не надо. А что до любви, которая терзает душу, словно в ней колючие заросли выросли, так она по милости богов пройдёт. Надо лишь молиться Агунде и Прародительнице, жертвы им приносить. Дочь Солнца и Великая Мать укажут ей верный путь и избавят от неразделённых чувств.

Пока Фидан разъезжала по улочкам канабы, ещё не замощённым, а просто утоптанным и засыпанным песком, вокруг неё начал собираться народ.

Поначалу девушка на зевак внимания не обращала, но потом заметила. Да как было не заметить, когда на тебя пялятся мужчины, одетые только в короткие рубахи и без штанов. Про сей малопристойный обычай царевна знала. Послы от урумов из Мёзии бывали в ставке отца, но там таких голоногих на пальцах сосчитать можно было. Может только они одни под небом так одевались, кто ведает. А тут, оказывается — все. Женщин урумов она смогла рассмотреть немногих, они жались в стороне, боялись подойти. Но издали чуть не пальцем на неё показывали. А вот кто больше всего поразил, так это полуголые девицы-рабыни. Этих бесстыдниц мигом окружили воины отца, принялись заигрывать. Те им улыбались. Фидан такому зрелищу возмутилась и своим велела от девок отстать. Молодёжь послушалась, да только до тех пор, пока царевна подальше не отъехала.