— Да чтоб тебя…

Мусорщик злобно выругался, а потом перекрестил пекарю лоб.

Ничего не произошло.

— Ну помоги же! — Палемон вскинул голову и посмотрел в небо, — не мне, так ему!

Он залепил пекарю оплеуху. Голова того безвольно мотнулась.

— Подставь… — он нанёс ещё удар, — другую щёку!

Афанасий открыл глаза.

— Слава тебе… — прошептал Палемон, — Господи…

— Он… другое… имел в виду… — так же шёпотом ответил пекарь.

— Афанасий, надо убираться.

Он помог пекарю встать. Снова посмотрел на Тзира. Тот не шевелился.

— Господи… Что с ними? — потрясённо пробормотал пекарь.

— Все спят. Вот эти вечным сном. Но вот те скоро проснутся. Пора валить отсюда.

Палемон поднял Дарсу и закинул на плечо Афанасию головой вниз.

— Зачем ты так… — пекарь хотел перехватить мальчика поудобнее, на руки, но Палемон не позволил.

— Погоди, это не всё.

Он поднял бесчувственную Софронику.

— Придётся тебе двоих нести. Не бойся, удержишь, она сейчас, как пёрышко. Хотя неудобно, знаю.

Афанасий удивлённо распахнул глаза, когда Палемон закинул на другое его плечо женщину. Она и впрямь… почти ничего не весила. Будто призрак бесплотный.

— Неси обоих к ней в дом. И быстро.

— А ты?

— Я пока спеленаю парня. А то они сейчас все очухаются. И поспешу следом за тобой.

Афанасий кивнул и зашагал прочь из театра, тоже осторожно перешагивая через тела. Губы его беззвучно шевелились. Лицо белее мела.

Палемон снял со спящих пару поясов, подошёл к Бергею.

Пока возился с Тзиром и Афанасием, он пропустил метаморфозу оборотня. Так и не став во время «представления» полуволком в полной мере, Бергей лишь серой порослью на теле, не такой уж и густой, искажёнными чертами лица, да когтями отличался от человека.

Ещё недавно.

Но, видать, голос Софроники переборол взбесившуюся кровь ликантропа, что вошла в силу, о коей большинство его сородичей не могло и мечтать.

Превращение не в полнолуние. Среди бела дня…

Палемон зачарованно смотрел, как истончаются волосы, невесомым пеплом скатываются по обнажившейся коже и исчезают без следа. Втягивались когти, уменьшались и выпрямлялись скрюченные пальцы, «плывёт» лицо.

И вот уже перед мусорщиком лежал голый юноша, весь в синяках и глубоких порезах. Впрочем, и они исчезали буквально на глазах.

— Ты извини меня, парень, но уж больно ты дикий… Для твоего же блага.

Палемон связал ему руки и ноги, взвалил на плечо и, шатаясь, побрёл прочь. Вот Бергей был совсем не пушинкой.

Палемон на всякий случай подобрал меч и вышел из театра. На Эгнатиевой дороге осмотрелся.

Где-то поодаль заливались лаем псы. Испуганно. На мостовой валялась дорогая женская палла. Чуть поодаль на боку лежала роскошная лектика.

Лектика — комфортабельные носилки для состоятельных господ, которые несли шесть или восемь рабов.

Пусто. Все попрятались.

Впрочем, он всё же ощутил на себе чей-то взгляд.

— Какие мы любопытные…

Н-да, слухов полезет столько, что в них можно будет захлебнуться. Придётся убираться из этого гостеприимного и благополучного городка.

Он свернул в ближайший переулок, потом в другой.

И здесь стремительная тень сбила его с ног.

Бергей упал скверно. Палемон уберёг собственные кости, а насколько жёстко приложился юноша осознать не успел. Тот, однако, не издал ни звука. Мусорщик перекатился, вскочил.

Прямо в живот летел широкий наконечник копья.

Палемон отбил его в сторону, запоздало сознавая, что вовсе это не копьё, а голая рука со сжатыми пальцами.

Вот только откуда-то знал — она может его продырявить насквозь.

Тень ударила снова, очень быстро, совсем, как Бергей. Он увернулся, рука-копьё врезалась в стену дома.

Посыпалась штукатурка.

Боковым зрением Палемон выхватил ещё одно движение сбоку, нырнул под руку, пробил по рёбрам, отбросив тень, вовсе не бесплотную.

И в следующее мгновение пропустил удар столь чудовищный, что отлетел шагов на восемь и впечатался спиной в стену рядом с надписью:

MVCIVS VENIET ET ORDINEM RESTITVET

От удара и здесь старая штукатурка осыпалась. Вместе с буквами.

— Всё. Не придёт Муций, — насмешливо произнёс незнакомый голос, — и не наведёт порядок.

Палемон застонал, встал на четвереньки. Поднял взгляд.

Двое в чёрных плащах. Мужчина с непокрытой головой, несколько бледнокожий. Лицо суровое, но всё же в большей степени… Обаятельное. Располагающее к себе. Рядом женщина, её лицо скрыто в тени под накидкой. Взгляд злобный.

Палемон понял, кто это.

Бергей так и лежал без чувств, где его Палемон уронил.

Мусорщик поднялся и изготовился к драке, принял позу, похожую на проболэ — пригнувшись, руки вперёд. Стойка борца. Но сейчас в правой руке меч. А вот плаща, которым спасался от когтей ликантропа, уже не было.

— Какие… люди… — с нотками удивления в голосе проговорил мужчина, выделив последнее слово.

И Палемон понял — он знает. Понимает природу вещей.

Алатрион стоял в нерешительности. Он впервые столкнулся с врагом, которого по здравому рассуждению следовало бы признать как минимум не слабее себя. Уж точно равным. А может… сильнее?

Врач видел, что противник изранен и, похоже, измотан. Но всё же медлил, не осознавая пределы возможностей Палемона. Ибо видел, как тот голой рукой отбил удар, спастись от которого не сумел Мокасок.

И это… впечатляло.

Весьма.

Он скосил глаза в сторону.

— Сюда идут. Дорогая, задержи его.

С этими словами он метнулся к Бергею и подхватил его на руки. Он двигался очень быстро. Человек бы просто не смог увидеть этого рывка. Но Палемон видел. И попытался перехватить.

Но навстречу ему молнией бросилась женщина. Ушла от его меча, ударила сама, растопыренными пальцами. Палемон видел — они способны пронзать плоть не хуже стального клинка.

Алатрион исчез из переулка, а женщина бодро теснила Мусорщика. Он еле успевал отмахиваться. Он хорошо видел, кто перед ним. Лицо белее мела, длинные нечеловеческие клыки.

Эмпуса.

И верно та, кого искал Калвентий. Не по зубам она иринарху. Молил бы богов, что не довелось встретиться.

Палемон забыл про боль, ноющие мышцы, усталость.

Он должен её остановить.

Они закружились в танце, сталкиваясь и разлетаясь. Клинок Палемона жалил, раз за разом попадая в цель. Эмпуса шипела, но не останавливалась. Трещали кирпичи, когда противники бросали друг друга в стены.

Мусорщик чувствовал, что силы стремительно утекают, но видел и то, что тварь тоже слабеет. И в какой-то момент ему удалось сорвать с неё плащ и вытолкнуть из тени дома.

Тварь взвыла, заверещала и метнулась обратно под стену. Мусорщик ощутил запах палёного мяса. Хищно оскалился.

Она никогда не сталкивалась с подобным ему. И оказалась не так уж и страшна. Он размозжил её лицо о кирпичи и пронзил потроха, рванул меч на себя с проворотом. А потом вновь толкнул в полосу света.

Его чуть не оглушил пронзительный визг. Эмпуса захрипела, рванулась обратно, к шее Мусорщика. Острые зубы замерли в нескольких пальцах. Голова твари запрокинулась.

А Тзир, возникший за её спиной, ударил снова. И ещё.

Клинок выскочил между грудей эмпусы.

Она обмякла и Палемон оттолкнул её.

— Сабазий… — прошептал Тзир, глядя на клыки в распахнутой пасти, — что это за тварь?

— Та, от кого должны защищать род людской мальчики Бассарея… — прохрипел Палемон.

— Кого?

— Залдаса, — уже твёрже ответил Палемон.

Тзир пробормотал нечто невнятное, но по виду его было ясно — молится.

— Она сдохла? — спросил он еле слышно.

Палемон присел на корточки перед эмпусой. Бесполезно слушать биение сердца или щупать жилку на шее. И всё же он понимал — это не конец.