Близкое знакомство с ликантропом бесследно для иринарха не прошло. Спать он стал хуже. Посреди ночи вскакивал. Жена говорила, что даже кричал.

Уж как она его пилила, старого дурака, что самолично полез «к Орку в задницу». Это ещё мягко сказано. Почтенная матрона могла приложить похлеще, чем на стенах лупанария малюют. Калвентию она при рабах заявила:

— Ну что, отмужичили тебя, старый пердун?

Тот не стерпел и стегнул благоверную пониже спины поясом, а та, недолго думая, вернула ему должок тяжёлой сковородкой. И оказалось, что от жены иринарх понёс урона больше, чем от ликантропа.

Почти миновал месяц и Калвентий, высосав половину своих запасов самого крепкого вина, мало-помалу успокоился.

За всеми этими переживаниями дело об убийстве Метробия отошло на второй план. Эвримах не был римским гражданином и Калвентий мог совершено спокойно посадить его «на лошадку». Но Филадельф попросил повременить. Публий Гостилий будто своей собственной задницей чуял, что дело ещё может повернуться неожиданной стороной и убедил иринарха, что решение о пытке в отношении перегрина должно быть принято по суду. Потом стало не до Эвримаха, но дальше началось интересное. За дружка вступился Антиной. Это иринарха не удивило, как и то, что тот подтянул отца, Юлия Филокида. А тот дошёл до дуумвиров.

Перегрин — «иностранец». Свободный негражданин в Римской Республике и Империи.

В общем, оказалось, что никто ни в чём не виноват. Кроме эмпусы, разумеется. Эвримах отделался несколькими днями в крипте. А потом, когда успокоился, принялся орать, что это произвол. Угрожал было судом Софронике за клевету. Но дружок Юлий тут его пыл умерил. На том дело и закончилось. Посмотрев на ликантропа, Калвентий ловить эмпусу не очень рвался.

Расслабляться было рано, приближалось полнолуние и сбежавший Ятрак ещё мог о себе напомнить. Однако пока о нём они не слышали. На дорогах стало спокойнее, особенно, когда через несколько дней к северу от города стационарии прихватили за жопы пару шутников, решивших, что грабить путников, натянув волчьи шкуры — очень весело.

Слухи о происшествии хлестали во все стороны, будто вода из дыры в плотине. Но были они не пугающие, а, скорее, героические. После того, как на форуме предъявили отрубленную башку Терея и правую когтистую лапу, авторитет Калвентия взлетел до небес.

Даже Помпоний проникся. Лапу он рассматривал особенно долго, а потом чистосердечно заявил Палемону, что за убыток с него не спросит и даже сам оплатит надгробие Дракону с достойной эпитафией. Калвентий похлопотал в Совете декурионов, чтобы наградили деньгами и Карбона, который выжил, хотя и остался одноглазым.

Предложение Палемона выкупить у ланисты всех уцелевших декурионы не поддержали. Так и остались гладиаторы в собственности Помпония, который заявил, что видал на арене одноглазых. Это не то же самое, что руку или ногу потерять. Впрочем, отношение ланисты к Палемону изменилось. Недоверие, явная неприязнь и откровенная опаска улетучились. Толстяк сделался весьма дружелюбен, да и со стороны Ферокса ледок подтаял.

Всё бы хорошо. Если бы не Ятрак.

Чем ближе становилось полнолуние, тем сильнее нарастало всеобщее напряжение. Дуумвиры послали прошение в столицу провинции об усилении гарнизона и постов по Эгнатиевой дороге. К середине августа в Филиппы прибыла ещё половина центурии стационариев. Размещать их надлежало за счёт колонии, из-за чего в курии и на форуме прошли весьма жаркие дебаты. Не обошлось, конечно, без громкого визга оппозиции в лице Муция Скаевы, которому было всё плохо. Пришлют солдат — кто их кормить будет? Не пришлют — а кто ликантропа ловить станет?

Горожане постепенно склонялись к мысли, что ежели этот новый человек Помпония столь хорош и вызвался самолично — так вот и пусть дальше выполняет свой же план по отлову всяких там оборотней. Мол, будет ещё одна такая косматая лапа — так и быть, скинемся на донативу герою. А на нет и суда нет.

Приближались Вулканалии. На форуме болтали, будто на праздник приедет сам проконсул Аррунций Клавдиан. Горячо обсуждали, что покажут в театре.

Говорили, будто Антиной всё ещё пытается штурмовать Софронику, но та заперлась, как иудеи в Масаде, почти не выходит. И никаких вам еврипидов.

Кто-то видел, как к Филадельфу приезжал Юлий Креонт из Амфиполя. Ну, тут всё просто, Гостилий, согласно очерёдности, устраивает зрелища. Торгуются, значит, за гладиаторов. Креонта даже жалели, мол, крепко его в прошлый раз подкосили мальчики Помпония.

Ну Помпоний, конечно же, к эдилу тоже захаживал за тем же самым.

Но кто-то из рабов проговорился, будто Креонт обсуждал с Филадельфом не только своих «ячменников», но и… Овидия.

Некоторые даже посетовали, что лавка Софроники закрыта и управляющий куда-то делся. Хотели языками с ним почесать за Публия Назона и его вирши. Интересно же, что там? А то говорят, будто всякое про баб, развраты сплошные. Катерва мимов как-то вечерком даже изобразила для нетерпеливых возможный сюжет. Свидетели подтвердили — срамота!

В общем, прошёл месяц и жизнь вошла в обычную колею.

Калвентий, не торопясь в постель, расслабленно сидел в плетёном кресле возле бассейна. Отхлёбывал из чаши мульс. Размышлял о предстоящем празднике. Старался не думать о том, что может случиться вскоре после него.

И тут раб-привратник доложил, что в дом ломится Диоген.

Миновала prima vigilia, первая стража, когда в дверь термополия постучали.

Палемон, который уже четвёртый час неподвижно сидел в зале за столом, взял в руки топор. Афанасий, вооружившись кочергой, открыл дверь.

Вошёл Диоген. Остановился на пороге. Привалился к дверному косяку и сполз на пол. Закрыл лицо руками. Его плечи вздрогнули.

— Что, Луций? — наклонился к нему Афанасий.

— Я… не нашёл… её…

— Знаю, — негромко проговорил Палемон, — они увели её из города.

— Откуда знаешь? — спросил пекарь, — кто были эти двое?

Палемон не ответил.

Афанасий некоторое время терпеливо ждал, потом собрался закрыть дверь.

— Подожди, — сказал Палемон, — не закрывай.

— Ты кого-то ждёшь?

— Да.

— Я просто прикрою, запирать не буду.

— Нет, не прикрывай, оставь открытой, — попросил Палемон.

Афанасий удивился, но послушался.

Помощник доктора скосил взгляд на лестницу. На ней сидел Ксенофонт. Кот прижал уши.

— Он спит? — спросил Палемон.

— Не знаю, — ответил Афанасий и тут пекарю показалось, что здоровяк вопрос задавал вовсе не ему.

Кот муркнул.

— Зачем ты его оставил одного?

Кот муркнул снова.

Палемон посмотрел на Диогена.

— Ты был у Калвентия? Что он сказал?

— Он… он помогал… Приказал «Бодрствующим». Мы оббежали все улицы. Её нигде нет! Что мне делать, Палемон? Кто эти люди?

— Это не люди… — процедил помощник доктора.

Афанасий, не таясь, перекрестил лоб пальцем.

— А кто?

Палемон не ответил.

Тут в термополий влетела белая сова и уселась на стол прямо перед ним.

Диоген сначала подумал, что это Клефтис, но почти сразу понял — не она. Клефтис была обычной серой совой.

Афанасий разинул рот от удивления, а на лице Палемона не дрогнул ни единый мускул. Некоторое время сова и здоровяк смотрели друг на друга. Потом Палемон повернулся к коту.

Ксенофонт мяукнул и поскакал наверх.

Сова захлопала крыльями, заухала и вылетела обратно на улицу.

Палемон встал, подхватил топор и сказал:

— Запритесь. Я в дом Софроники.

— А если… — пробормотал Афанасий.

— Сейчас пока вам ничто не угрожает. Они не в городе.

— Я с тобой! — вскинулся Диоген.

— Нет. Ты же еле ноги волочишь. Афанасий, дай ему вина покрепче и пусть ляжет в постель.

Он вышел на улицу, пекарь запер дверь.