Деян горько вздохнул.

— Разное я передумал. Не стать ли мне воином, не пойти ли послужить сильному и могучему царю? А потом вернуться домой с богатой добычей, и удивить её подарками из злата, серебра.

— Думала я, у вас, лесовиков, царей отродясь не бывало, — заметила Фидан.

— Верно. Но жили мы едва не на самом краю степи. Всего-то день пути на полдень и не заметишь, как лес перелески сменят, а так и вовсе простор, куда ни глянь. Ниже по реке, за порогами, уже и купцы-моряне, на торг каждый год приезжают. Туда и ваши, бывало, приезжали.

— Моряне?

— Ну, морем они приходили, на кораблях, оттого мы и звали их так.

— Яуны? — догадалась Фидан, — из Ольвии?

— Не только. Дед мой в юности был непоседлив, своенравен и сбежал с боспорскими яунами. Много лет среди них провёл, служил в войске царя Рескупорида, со сколотами в Тавриде воевал, с меотами на том берегу, с твоими родичами. А потом, как жена-боспорянка померла, оставил взрослых сыновей и на родину воротился, в наши болота. Взял новую жену, настрогал ещё детей, а от одной из них и я народился. Дед долго был в силе, уж как он меня соблазнял странами дальними, чудесами заморскими… И ведь сам того не желал. Просто рассказывал. А я на ус мотал. И тоже думал, а не податься ли и мне за тридевять земель, к яунам? Вернусь потом весь из себя такой герой, в плаще красном и панцире железном и зазноба моя сама меня поцелует.

Он замолчал. Фидан слушала его и удивлялась. Вот, оказывается, как бывает. Мужчины тоже от неразделённой любви страдают. Только мало кто признаётся.

— Так что ты сделал, чтобы девушка тебя полюбила? — спросила царевна, которую разобрало любопытство. Вот уж занятно о чужой любви послушать.

— Да, вот, решил я, что ратные подвиги в чужой стороне меня от милой моей лишь отдалят бесконечно, а то и в могилу сведут прежде времени. И ничего мне не поможет, кроме колдовства. Не зря же я волховской премудрости обучался. Сделал я на неё приворот, самый сильный, какой знал. На закате жертву принёс, у духов помощи попросил. Думал, ночь пройдёт, а наутро она моя будет.

Фидан затаила дыхание.

— Но не тут-то было. Не так просто настоящую волхву приворожить. Как заря занялась, она сама пришла. Да только не рубаху с белых грудей скидывать, а проклясть меня.

Фидан аж ладонь ко рту приложила, как девчонка малая, которой страшную сказку рассказали.

— Сказала, что я великий грех совершил, нельзя чужую волю своей подчинить. Любовь, это от богов милость, и нельзя её обманом или хитростью получить. Ничего у меня не вышло, прознала она о привороте, и сказала, что теперь я за свой грех буду мучиться, пока не искуплю.

— Да, то грех большой, — согласилась Фидан, — я вот тоже иной раз это хотела сделать, только не решилась. Варка меня любил так, что я себя забывала. А он в это время о другой думал. И как я-то пойму, так у меня будто похмелье. Злоба, ревность, слёзы душили. Но ночью я снова к нему под бочок. Всё надеждой жила. Она где-то там, но я-то здесь, горячая, живая. Бестолку всё… И теперь мне покоя нет. А с тобой что дальше было? И… с ней?

— Дальше, в конце лета, налетели на нас роксоланы. Селища пожгли, людей в полон угнали. Так вся моя родня и сгинула, никто в рабстве не выжил. А я вот, остался. У твоих ненадолго задержался. Они тогда к Данастру откочевали, туда и аорсы на Круг приехали. И Сайтафарн. Он далече от всех, но в тот год сына старшего женил, из сильного рода девку хотел, вот и объезжал со смотринами соседей, хоть и виделись с теми, хорошо, если раз в дюжину лет. Там меня увидел и купил. Для твоего отца я — плохой раб, он меня уже убить намеревался по злобе. За то, что я сбегал четыре раза. А Сайтафарн сказал — мол от его земли до моего родного болота далеко будет. Но твой отец, хоть меня ему и продал, но «верное средство» прибавил. Теперь вот не бегаю. Так и живу.

Фидан стало его жалко. Который год человек в рабстве мучается, и не просто так, как многие несчастные, что из рода жестокой волей чужаков извергли, а вину искупает. Согрешил он по молодости, по глупости. А страдает всю жизнь.

— А если отпустит тебя Сайтафарн, ты домой вернёшься? — спросила Фидан.

— Не отпустит. Зачем ему это?

— Ну, а если я… как-нибудь смогу тебе помочь? — уточнила она неуверенно.

— Что мне теперь тот дом? Моей родни давно на этом свете нет, если кто и живёт там — все чужие. Да и кому я, калека, такой нужен? Не очень меня туда и тянет, не то, что деда. Там никто не ждёт.

— А как же она? — Фидан не давала покоя история неудачной любви двух волхвов, — тоже в рабство попала?

— Нет, тогда избежала сей участи. Уцелела её деревня, ушли они раньше. А вот что сейчас с ней, не ведаю. Жива ли, кто знает. Сколько лет прошло. Если жива, то ни я её могу не признать, ни она меня. Кто ведает, как бы она о судьбе моей сказала. Может, порадовалась бы. Или просто о воле богов напомнила, да отвернулась равнодушно.

Фидан задумалась. Что-то не складывалось в рассказе чужеземного ведуна. До сих пор всё гладко шло, но одна странная малость торчала из него, как волчьи уши из травы.

— А я-то тут причём? — спросила Фидан, — ведь много лет прошло. Почему ты сказал, что судьба тебя не забыла? Это же мой отец на ваше племя напал.

— Не твой. До него меня два раза перепродали. Но всё же из вашего рода душегуб отметился. Да и не следовало тебе о том говорить. Но раз сказал уже, слово назад не возьмёшь. В ту ночь, как ваш род к языгам приехал, приходил ко мне Саурмаг, требовал, чтобы я тебя приворожил. Уж больно ему хотелось на царской дочери жениться. А я отказался. При том деле лишился пары зубов. Ну, то не мне потери считать.

— Со мной бы тоже приворот не вышел, — нахмурилась Фидан, — но мои родичи твой дом разорили, а ты верно поступил, не стал мне вредить.

Она помолчала немного, а потом с надеждой спросила:

— Поможешь мне? А я уговорю Сайтафарна тебя отпустить на свободу. В лепёшку расшибусь, но добьюсь этого. Я тебе коня и оружие дам. Хочешь, в своё племя возвращайся, а хочешь — живи с нами, как свободный человек. И отца не бойся, он в этом деле поперёк моего слова не скажет.

— Это заметно, — улыбнулся Деян, — «Отчая».

Он помолчал немного, и проговорил негромко:

— Настоящий ведун не боится могучих царей, и дорогие подарки у них не берёт. Так меня когда-то учили. А я тебе так скажу — вижу в тебе большую силу. Она сейчас дремлет ещё по большей части, но пробудится и крылья расправит. Если у нас что-то выйдет, тогда о подарках и станем говорить. А пока рано. Давай того зайца, что ты в подарок от зверя получила. Он приношением для духов будет, как говорить с ними станем.

— Вместе?

Он кивнул.

Пламя костра разгоралось всё ярче. Может, это сумерки сгущались, вечерело. В огне сгорало прошлое, зарождалось будущее. Искры летели во все стороны, костёр вспыхивал синим звёздным светом. Это Фидан шептала слова заговора, подбрасывая в огонь чёрные камешки. От них веяло жаром, будто в костре загорелось маленькое солнце.

И стало так, что туман на весь мир опустился, отгородил их непроницаемой завесой. Ни зверь, ни человек не был свидетелем чародейства. Внизу костры, много их, не одна сотня людей в ставке царя языгов, но на холм в эту ночь ни один не посмотрел. Только Фидан видела, как в руках Деяна загорается крошечный огонёк. Он то вспыхивал, то гас. А потом вдруг на мгновение загорелся ярко, словно на поляне молния сверкнула.

Мастер протянул ей фигурку волка, вырезанную из дерева.

— Как ляжешь спать, положи её под голову. Зеркало есть у тебя, в которое только бы ты одна смотрелась?

Фидан молча кивнула.

— Положишь его рядом с волком, оно и откроет путь на ту сторону. Тогда иди, и не рассказывай об этом никому.

Ночью Фидан положила рядом с собой зеркало и фигурку волка. Ей казалось, что она ни за что не заснёт, так разволновалась. Но как только легла на подушку, мигом провалилась в сон. Необычный. Яркий и памятный.

А там…