Север

У нас снова будет стейк на воскресный ужин. Клаудио любит подавать его к красному вину и практически игнорирует мою маму, когда она поддерживает светскую беседу между нами троими. Я играю со своей едой, гоняя ее по тарелке, стараясь не думать о Тэлли. Это зеркальное отражение ужина, на котором я присутствовал всего неделю назад, за исключением того, что там нет особого почетного гостя, а с тех пор многое произошло.

Я не видел свою vipera с тех пор, как она ушла утешать Джио, и я чертовски сильно по ней скучаю. Но пока все идет именно так, как мы планировали. Все закончится сегодня вечером.

Я улыбаюсь при этой мысли.

— Что такого смешного в цветах, парень? — Клаудио ворчит на меня.

Моя мама все время рассказывала о растениях, которые она перекрестно опыляла в своей теплице. Очевидно, она придумала, как смешать паслен и наперстянку, создав композицию из розовых колокольчатых цветов с темно-фиолетово-черными ягодами на стеблях. Они сочетаются с черной скатертью Frette, которая должна произвести на меня впечатление, но все, о чем я могу думать, это о том, как она предавала меня и мою семью снова и снова.

В тоне моей матери нет ни стыда, ни даже колебания, когда она небрежно обсуждает свои орудия убийства. С другой стороны, они также были выставлены на всеобщее обозрение в течение многих лет, насмехаясь надо мной. С чего бы ей теперь мучиться угрызениями совести? Это еще одно преступление, добавленное к списку Клаудио и Гертруды, и когда мы с Тэлли разберемся с ними, это будет так сладко на вкус. Однако прямо сейчас мне потребовалась каждая капля самоконтроля, чтобы просто спокойно сидеть здесь, поэтому я погрузился в свои мысли.

— Северино, дорогой, с тобой разговаривает твой дядя. — В конце голос моей матери дрожит.

— Ничего смешного, — отвечаю я. — Просто пришла в голову мысль, вот и все.

Глаза Клаудио сужаются.

— И что же это за мысль такая?

Я пожимаю плечами.

— Просто интересуюсь твоей винодельней. Как там дела в последнее время, Клаудио?

Он вздыхает.

— Моя винодельня тебя не касается. Если только... — Он хмурится и наклоняет голову в мою сторону. — Я не мог связаться с судьей Блантом последние пару дней. Ты случайно ничего не знаешь об этом, не так ли?

Я делаю глоток воды из бутылки, которую дала мне горничная.

— Нет. Не могу сказать, что я что-то знаю об этом. Ты — тот, с кем он был близок, и я знаю свои приказы.

— Верно... Ну, моим планам требовались его контакты, и, боюсь, мне придется обзавестись новыми, чтобы запустить план расширения в Нью-Йорке. Винодельня наконец-то произвела достаточно продукции для широкого распространения. Нижние ряды в этом году были особенно урожайными.

— И ты, конечно же, не сможешь отмыть все эти деньги от наркотиков, как планировал, без судьи в твоем заднем кармане, верно? Насколько я понимаю, тебе понадобится этот правительственный инсайдер, когда ты будешь строить винную империю в Нью-Йорке на спинах зависимых бостонцев.

— Северино! — рявкает мама. Драматические морщинки беспокойства прорезают ее лоб, когда она переводит взгляд с меня на Клаудио и обратно. — Мы не говорим о таких вещах за семейным ужином.

Я закатываю глаза.

— Я не знаю, когда, черт возьми, мы сможем поговорить о них. Может быть, ты хочешь еще один ужин и шоу?

— О чем это ты, парень?

— Это то, чего ты хотел в прошлое воскресенье. Ты заманил судью в свои сети, а затем натравил на него меня, чтобы показать нам, кто здесь главный, верно? Если это не ужин и шоу, то я не знаю, что это такое.

— Послушай, Северино, ты ходишь по очень тонкому льду, черт возьми. Если ты что-то сделал с судьей Блантом, ты мне больше не нужен.

— О боже. Дворецкий? — она щелкает пальцами в сторону мужчины в углу, хотя он смотрит прямо на нее. — Еще вина на стол, пожалуйста. Кажется, моего сына и мужа нужно немного подбодрить, чтобы они вели себя прилично, и вино сделает именно то, что нужно.

Дворецкий делает, как она приказала, и обходит стол с бокалом вина. Когда он пытается налить мне, я снова поднимаю руку.

— Спасибо, я принес свой собственный.

— Прошу прощения, сэр. — Он кивает, ничуть не обеспокоенный и не удивленный моим отказом.

Я достаю нераспечатанную бутылку ликера и бросаю взгляд на горничную в дальнем левом углу. Она не смотрит на меня сейчас, и не смотрела все это время. Хорошо.

— Принесите мне, пожалуйста, стакан, мэм.

Она закусывает губу и кивает, но Клаудио рявкает на дворецкого в противоположном углу.

— Наш дворецкий обслуживает бар. Сколько раз мы должны повторять тебе это? Принеси этому человеку стакан со льдом.

— Разумеется, сэр.

— Ты бы тоже не отказался, дядя?

— Нет. От дерьма, которым ты меня угостил в прошлый раз, мне стало плохо. Ты сам по себе. — Он потягивает вино, и мои губы подергиваются.

— Поступай как знаешь.

Это та же песня и танец, что и в прошлый раз, когда дворецкий берет бокал и протягивает его мне. Я откручиваю крышку на бутылке и отставляю ее в сторону, чтобы понюхать свой бокал.

— Ну вот, опять мы, блядь, начинаем, — ворчит Клаудио.

Я игнорирую его и наливаю двойную порцию. Это все для вида. Я едва ли сделаю глоток, но я делаю это каждое воскресенье за ужином, и я, конечно, не стану отклоняться от сценария так рано в тот единственный вечер, который все изменит.

— Это то же самое, что и на прошлой неделе? — спрашивает Клаудио.

— Нет. Это то, что я приберег на некоторое время.

— Хм... По какому случаю?

— Просто мне показалось, что сейчас самое подходящее время. Налаживаю отношения и все такое.

Я поднимаю бокал в шутливом приветствии, прежде чем сделать глоток. Ароматы виски с ванилью и специями обжигают мне горло, а легкий привкус чего-то фруктового и сладкого дразнит мой язык. Я бы с удовольствием сделал еще глоток, но, как всегда, я не хочу рисковать, находясь здесь не в своей тарелке.

— Какой добрый жест, что Северино предложил тебе бокал, Клаудио. Ты согласен?

— Это меньшее, что он мог сделать. Самое время ему проявить благодарность к этой семье. — Он залпом выпивает вино, прежде чем поставить бокал на стол.

— И за что именно я должен быть благодарен, дядя?

Клаудио усмехается.

— О, я не знаю. Может быть, ты благодарен мне за то, что я держал своих собак на улице, чтобы ты снова не плакал, как чертов ребенок. Или, может быть, потому, что я все еще терплю эти ужины, на которые твоя мать нас принуждает. Или, может быть, потому, что я вообще оставил тебя в живых, а? Немногие в нашей семье позволили бы выжить сыну босса. Ты был моим прямым конкурентом, и у тебя были свои фанаты. Я мог и должен был избавить нас обоих от страданий, когда умер твой отец. И после того, что я узнал на прошлой неделе, боюсь, что эта доброта взяла верх и укусила меня за задницу.

— Что ты имеешь в виду? — что он знает?

— Северино, дорогой, с тобой все в порядке? Ты выглядишь немного бледным.

Мое сердце начинает бешено колотиться, когда я делаю еще глоток, просто чтобы скрыть свое замешательство за стаканом. Закончив, я кладу его обратно на стол и задаю ему вопрос более прямолинейным тоном, каким только могу изобразить небрежность.

— И как же это тебя укусило за задницу, дядя?

— Похоже, у меня в саду завелась змея.

Я ставлю локти на стол и складываю пальцы домиком у рта. Моя трость прислонена к ножке стола рядом со мной, бритва торчит из кармана на бедре, и я чертовски хочу, чтобы моему кузену Роману не пришлось бы брать мой пистолет, когда я приехал сюда.

Это была одна из первых вещей, которая подсказала мне, что сегодня что-то не так. Он позволил бы мне оставить его себе, если бы Клаудио не наблюдал за ним, как ястреб. Мой дядя утверждал, что это из-за моей вспышки гнева на прошлой неделе, но из-за изменения напряженности за столом теперь я не так уверен.