Боль берет верх, и я наблюдаю за всем, что происходит со мной после этого.

Мама запихивает мне в горло две таблетки на ночь и спешит уложить в постель. Она суетится из-за окровавленной, разорванной ноги, пачкающей ее новенькие простыни, но настаивает, что я не могу поехать в больницу, пока все это не уляжется. Копы — но, что более важно, люди моего отца — не могут узнать, что Клаудио победил его в этой игре. Моему изуродованному телу придется подождать, пока его исцелят на благо семьи.

Мне было наплевать на семью и ее политику, но таблетки моей матери затуманивают все.

Звонит Клаудио. Голоса моих родителей доносятся сквозь наши тонкие стены. Они говорят все, что я никогда не хотел слышать.

Девочка мертва. Клаудио хочет перемирия. Какими бы ни были его мотивы, сейчас это не имеет значения, потому что мой отец согласен оставить все как есть. Пусть прошлое останется в прошлом. Между нашими семьями все улажено одним телефонным звонком, в то время как у меня в груди такое чувство, будто меня разрезали на неровные куски изнутри.

Пока я лежу в постели, гнев борется с туманом в моих мыслях, и чем дольше я борюсь с лекарством, тем сильнее моя ненависть разгорается под кожей.

Это не может произойти сейчас, и я не знаю когда, но как только я стану достаточно сильным, я отомщу за девочку. Все заплатят.

Это обещание укрывает меня, как одеяло, пока я дрожу от своих ран. Я напеваю ее песню, чтобы заснуть. Когда я наконец это делаю, ее крики наполняют мои кошмары.

Дворецкий, горничные и садовник… Водитель, капо и священник… Судья, крестная мать и отец...

— Мальчик!

Талия

Сегодняшний день.

Дворецкий. Горничные. Садовник. Водитель. Капо. Священник. Судья. Крестная мать. Крестный отец...

Грязь витает в воздухе, прерывая мою мантру. Предательские маленькие частички щекочут мой нос, угрожая заставить чихнуть. Я держу рот закрытым и прищуриваюсь, не позволяя резкому запаху выдать мое местоположение. Как только чихание проходит, я возвращаюсь к похлопыванию по холмику холодной земли перед моими коленями.

Меня не будет рядом, чтобы увидеть, как луковицы пробиваются к поверхности. Сейчас поздний сезон для их посадки, но прошлая осень выдалась не по сезону теплой. Сегодня я надела свою куртку только потому, что ее громоздкость дает мне чувство безопасности.

Работа в саду обычно успокаивает меня. По крайней мере, так бывает, когда я ухаживаю за комнатными растениями дома. Но прямо сейчас мое сердце громыхает в груди и заглушает пение в моей голове.

Давненько я не была в саду Винчелли. До колледжа я была слишком напугана, чтобы приближаться к этому месту, а последние четыре года я была слишком занята учебой, чтобы сохранить свою стипендию. У меня было искушение начать этот проект много лет назад, но я выжидала, пока не получу диплом, прежде чем привести свои планы в действие. Сегодня у меня будет самая большая задача.

Благодаря семье Винчелли я разработала костюмы для работы горничной, помощницей в химчистке и механиком. Сегодня я буду садовником, одетой в том же викторианском стиле, который жена босса так любит, чтобы носили ее сотрудники. Даже если бы я не была принаряжена, сомневаюсь, что кто-нибудь обратил бы на меня внимание. Винчелли устраивают вечеринку на свадьбе в Вегасе, и в особняке осталось всего несколько человек. Только те немногие, кто живет на этой территории, все еще здесь.

Как садовник.

Рядом со мной на лезвиях садовых ножниц блестит роса. Я расположила их точно так же, как пятнадцать лет назад, но я не облажаюсь, как в прошлый раз.

Не думай так. Это только раззадорит тебя.

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы унять их тревожное дрожание. Это имя в моем списке стояло долго, и я не могу позволить дрожащим пальцам остановить меня. Я усердно работала ради этого. В колледже я посещала все факультативы по координации боя на съемочной площадке, самообороне и актерскому мастерству каскадеров, которые предлагала школа. Они придали уверенности, но мне никогда не приходилось на самом деле использовать свои навыки для самообороны. Я собираюсь подвергнуть испытанию неэффективные аспекты моих тренировок и молюсь, чтобы мои нервы не взяли надо мной верх.

Прежде чем продолжить закапывать тюльпан, я делаю глубокий, сосредоточенный вдох. Он вырывается из моей груди облаком теплого воздуха, который смешивается с осенней утренней прохладой. Слава богу, мои nonni (с итал. дедушки), Джио и Тони, научили меня вставать рано. Я уже много лет встаю ни свет ни заря, чтобы помочь им в пекарне. Сделав это позже в тот же день, я могла бы потерять мужество, а сейчас я не могу сбиться с пути.

Если я пройдусь по своему списку слишком быстро, моя мотивация станет очевидной. Но если я не буду действовать достаточно быстро, я не смогу записать все имена до того, как меня поймают. Мне нужно, чтобы они думали, что накручивают сами себя, прежде чем обвинять кого-то постороннего.

По дорожке ко мне приближаются неровные шаги, и я смотрю на часы.

Как раз вовремя.

— Эй! Кто ты?

Я не поднимаю головы на грубый вопрос мужчины. Вместо этого я выглядываю из-за кустарника передо мной. Знакомые поношенные ботинки хрустят по гравийной дорожке, прежде чем остановиться прямо рядом со мной.

— Эй, я задал тебе вопрос. Ты что, глухая...

Я взмахиваю рукой вверх, и дикая улыбка растягивает мои губы. Маленький инструмент с когтями подходит так идеально, как я и предполагала, обхватывая его яйца зазубренными зубцами. Если он сделает одно неверное движение, заостренные грабли могут легко проткнуть его брюки цвета хаки и кастрировать его.

Когда я встречаюсь с его широко раскрытыми карими глазами, я поднимаю подбородок, чтобы он увидел шрам, который я отказалась прикрыть этим утром. Замешательство и узнавание смешиваются с явным ужасом, и он замирает, как камень.

— Ты...Я думал… Антонелла сказала, что ты мертва!

— Мне стало лучше. — Мой голос звучит так низко и неровно от гнева, что я с трудом узнаю его. Я тяну его вперед за яйца и наслаждаюсь его визгом. — Ах, ах, ах. Не кричи, или это может закончиться для тебя очень плохо.

Он морщится и стоит прямо, как палка, не шевеля ни единым мускулом. Его румяное лицо побледнело от страха, но в остальном время не сильно изменило его внешне. Осознание этого только злит меня еще больше. Насильники не должны оставаться прежними, в то время как выжившие вынуждены меняться навсегда.

— Я никогда не забуду твое лицо, но, думаю, тонированное стекло скрыло все уродство.

— Ст... стекло? Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я усмехаюсь.

— Меня сбивает с толку, что никто не поинтересовался, почему раненый садовник бродил по дому той ночью и как он так быстро узнал, что я встала с постели. Но что меня интересует, так это то, видел ли ты, что я сделала с тем человеком той ночью? Или ты был слишком занят, кончая своими грязными руками при виде того, что он сделал со мной? Не пытайся разыгрывать это, я видела тебя из своего окна каждый раз, когда он был там!

— Я... — Он качает головой. Капли пота стекают по его морщинистому лицу. — Я не лезу не в свое дело. Я никогда ничего не видел. М-может, ты приняла меня за другого. Меня зовут...

— У тебя нет имени, — шиплю я. — Такие люди, как ты, не заслуживают такой привилегии. Меня звали Кьяра, но ты относился к той девушке как к безымянному существу. И вот кем ты стал для меня.

— Но это сделал он. Не я! Я... меня там даже не было!

Я засовываю грабли глубже, пока он не начинает хныкать.

— Думаешь, я не понимала, что ты был любителем подглядывать все эти годы? Тебе понравилось то, что он сделал со мной, гребаный извращенец.

Его лицо бледнеет.