Малая огневая гостиная была теплее остальных помещений дворца. Не жаркая — здесь вообще, кажется, ничто не имело права быть по-настоящему жарким, — но мягче, живее. В нишах горело темное пламя, больше похожее на медленный угольный свет. Стены были выложены камнем с рыжим пепельным оттенком. На столе между нами уже стоял поднос с вином, к которому он, судя по нетронутым бокалам, даже не притронулся.

Хорошо.

Значит, не дурак.

— Садитесь, — сказала я.

Он сел не сразу. Сначала достал из внутреннего кармана узкий черный футляр, положил на стол и только потом опустился в кресло напротив. Движения у него были очень спокойные. Без суеты. Без попытки понравиться. И в этом было что-то опасное — не угроза, а внутренняя собранность человека, привыкшего приходить к цели через плохие места и не расплескивать себя по пути.

— Вы сказали: женщине в ледяной короне, а не королю, — произнесла я. — Это лестная точность. Объясните.

Каэл Верден слегка наклонил голову.

— Потому что письмо, которое я привез, писалось не для трона.

Писалось для линии.

У меня под ребрами сразу отозвался узел.

Тихо.

Но очень четко.

Линия.

Вот так.

Не “для вашей семьи”.

Не “для дома”.

Не “для королевской четы”.

Для линии.

— От кого? — спросила я.

— От женщины, которая умерла три зимы назад в пепельных землях.

Но перед смертью велела передать это только той, кого дворец сам узнает вновь.

Морвейн за дверью, я была уверена, сейчас тоже прислушивается в каждый звук.

— Имя, — сказала я.

Он не стал тянуть.

— Иара Тель-Сар.

Когда-то ее знали как одну из женщин внутренней свиты северной короны.

Потом — как изгнанницу.

У нас — как травницу и хранительницу мертвых вещей.

Иара.

Имя мне ни о чем не говорило.

Но “женщина внутренней свиты северной короны” — уже слишком много.

— Когда именно она покинула север? — спросила я.

— После исчезновения ребенка.

Кровь ударила в виски быстро и жестко.

— Продолжайте.

Он смотрел прямо.

Слишком прямо.

И я уже начинала понимать, почему дракон заранее почувствовал бы в нем проблему. Не потому, что этот мужчина позволял себе что-то лишнее. Наоборот. Именно потому, что он был слишком сдержан. Такие люди часто опаснее явных хищников: не хватают взглядом, но видят очень далеко.

— Иара не говорила со мной обо всем, — сказал Каэл. — Но достаточно часто повторяла одну и ту же фразу:

“Если север однажды пошлет за правдой, не верь тому, кто придет с гербом. Ищи ту, кого дом сам начнет мучить сильнее остальных.”

Я медленно выдохнула.

Да.

Очень похоже на этот дом.

— И почему вы решили, что это я?

— Потому что последние полгода по внешним торговым путям шли слишком странные слухи.

О слабой снежной королеве.

О женщине рядом с королем.

О нестабильной магии.

Потом — о том, что северный лед снова начал отвечать на шаги хозяйки.

А вчера ночью один из старых постов на перевале передал совсем уж невозможное: будто в северной галерее ледяной выброс не убил королеву, а встал ей в повиновение.

Я чуть прищурилась.

— У вас быстрые дороги.

— У нас хорошие люди на плохих дорогах.

Это надежнее.

Хороший ответ.

Я коснулась футляра.

— Открывать можно?

— Да.

Но сначала вы должны знать, почему это письмо не отдали королю.

Вот теперь интересно стало по-настоящему.

— Слушаю.

Каэл чуть подался вперед.

— Потому что Иара считала: если правда о ребенке вернется сначала к нему, он снова выберет долг.

И только если правда сначала попадет к женщине линии, у девочки будет шанс остаться живой.

Комната на секунду стала слишком маленькой.

Я ничего не сказала.

Потому что любое слово сейчас прозвучало бы либо как защита дракона, либо как готовность согласиться.

А я не хотела пока ни того, ни другого.

— Смелая оценка для мертвой женщины, — произнесла я ровно.

— Она была не склонна к мягкости, ваше величество.

— Все больше начинаю уважать ее посмертно.

Каэл чуть заметно склонил голову. Не как придворный, которому понравилась реплика королевы. Как человек, который отметил точность и двигается дальше.

— В письме не все ответы, — сказал он. — Но там есть имя места, которое она не решилась писать в обычных записях.

И кое-что еще.

— Что?

— Часть детской вещи, найденной в пепельных землях.

Северной работы.

Слишком дорогой для случайной торговли.

Слишком маленькой для взрослого.

На этот раз я все же не удержала лицо до конца.

Наверное, не удержала.

Потому что Каэл замолчал на полсекунды дольше, чем прежде.

— Покажите, — сказала я.

Он открыл футляр.

Внутри лежали письмо, сложенное вчетверо, и маленькая серебряная пуговица в форме снежной лилии.

Слегка обгоревшая по краю.

Но узнаваемая.

У меня сердце ударило резко.

Так сильно, что на миг показалось — снова отклик.

Нет.

Пока нет.

Просто живая боль, слишком долго не имевшая права на новую надежду.

Я взяла пуговицу первой.

Холодная.

Легкая.

И сзади — едва заметная клеймовка северного мастера.

Та же серия, что и бусина?

Возможно.

Я не могла знать точно, но тело уже знало.

Чувствовало.

— Где это нашли? — спросила я.

— На одном из старых караванных путей в пепельных землях.

Недалеко от заброшенного поста, который раньше использовали для тихих переходов через внешние границы.

Официально там давно никто не ходит.

Официально.

Снова.

— И вы уверены, что это не подделка?

— Уверен только в том, что Иара хранила ее десять лет и считала достаточно важной, чтобы рискнуть последним поручением даже после изгнания.