— Вот это и есть ложь, — ответила я.

Но дракон уже шел дальше.

— Ты знал это с самого начала?

— Я знал, что отклик был неполным.

— И молчал.

— Потому что это не мешало трону держаться.

— Пока не родилась Лиора, — сказала я тихо.

Хедрин замолчал.

Вот он.

Нерв.

— Продолжай, — сказал дракон.

На этот раз голос его стал хуже.

Тише.

Почти безжизненно.

А именно такие интонации у него были опаснее всего.

— Рождение ребенка могло изменить структуру союза, — произнес Хедрин. — В старых практиках это называлось живым откликом.

Если между правителями не возникало полного естественного слияния, линия могла сомкнуться через кровного якоря следующего поколения.

Тогда первоначальная ложная связка переставала быть ложной по факту действия.

Меня затошнило от злости.

Лиора.

Не просто дочь.

Не просто любимый ребенок.

Механизм исправления древнего обмана.

— Вы все чудовища, — сказала я.

Хедрин посмотрел без гнева.

Даже без защиты.

Просто как человек, который давно уже знает, что его методы не выглядят красиво, и считает это ценой зрелости.

— Мы были хранителями порядка, ваше величество.

— Нет. Вы были трусами, которые боялись признать, что трон слабее живого человека.

Дракон вдруг спросил:

— Поэтому после ее рождения вы начали давить на королеву сильнее?

Хедрин качнул головой.

— Не сразу.

Сначала казалось, что отклик действительно выравнивается.

Дворец стал спокойнее. Ее приступы почти исчезли. Ваше взаимодействие с линией стало стабильнее.

Я резко повернула голову к дракону.

— Значит, это правда? После рождения Лиоры между нами… между ними что-то изменилось?

Он смотрел не на меня.

В пространство перед собой.

— Да, — сказал глухо. — Изменилось.

Вот оно.

Не вся нежность в памяти была ложью.

Не все держалось на печати.

Значит, они могли стать настоящими.

Поздно.

Страшно.

Через ребенка.

Но могли.

И именно поэтому исчезновение Лиоры было не просто трагедией.

А идеальным ударом.

Убрать живой отклик.

Вернуть союз в трещину.

Потом объявить королеву нестабильной.

Потом запечатать сердце.

Потом привести рядом другую женщину, пока старая почти исчезла изнутри.

Очень красиво.

Очень страшно.

Очень системно.

— Кто это понял первым? — спросил дракон.

— Не знаю, — ответил Хедрин.

Ложь.

Почти наверняка.

Но не та, которую сейчас можно выбить одной фразой.

— Тогда ответь на другой вопрос, — сказала я. — Почему ты оттолкнул ее?

Не после печати.

Раньше.

Почему сделал так, что весь двор привык видеть во мне ненужную жену еще до окончательного падения?

Дракон медленно перевел взгляд на меня.

Хедрин тоже посмотрел.

Очень внимательно.

И именно в этот момент я поняла:

вот он, вопрос, которого оба не хотели.

Но по разным причинам.

Дракон заговорил не сразу.

Когда заговорил, голос был хриплым, низким, словно каждое слово шло через старый ожог.

— Потому что мне сказали, — произнес он, — что если связь между нами станет слишком живой до полной стабилизации линии, удар пойдет не по ней.

По ребенку.

Я замерла.

— Что?

Он не отвел глаз.

— После рождения Лиоры мне прямо объяснили: пока отклик союза нестабилен, слишком сильная близость между нами делает девочку центром уязвимости.

Если враг внутри рода решит бить, он ударит туда, где союз наиболее живой.

Через нее.

В ушах зазвенело.

— И ты поверил?

— Да.

— И поэтому отверг ее?

— Да.

— И поэтому начал держать меня дальше от себя?

Холоднее?

Публично?

На глазах у всего двора?

Он сжал челюсть.

— Да.

Боже.

Вот он.

Первый честный ответ.

И, как почти всегда в этом доме, он оказался хуже лжи.

Потому что в нем не было красивого предательства.

Не было “разлюбил”, “предпочел другую”, “оказался слабым мужчиной”.

Нет.

Он сделал это как король.

Как отец.

Как человек, которому сказали, что тепло убьет дочь.

И он выбрал холод.

Ненавижу.

Ненавижу до дрожи.

Потому что почти понимаю.

— Ты идиот, — сказала я тихо.

Хедрин дернулся.

Наверное, ожидал чего угодно, только не этого.

Но я смотрела только на дракона.

— Ты чудовищный, самоуверенный, воспитанный долгом идиот, — повторила я. — Потому что если тебе сказали “не люби жену слишком явно, иначе ударят по ребенку”, нормальный человек сначала ищет того, кто угрожает ребенку.

А не начинает ломать женщину рядом, будто это и есть защита.

Он ничего не ответил.

И в этом молчании было больше боли, чем я хотела бы видеть.

Потому что он уже понял.

Давно.

Возможно, слишком поздно.

Но понял.

— Я думал, что смогу удержать обеих, — сказал он наконец. — Если отодвину ее от себя, если сделаю связь внешне слабой, если уберу очевидную точку давления…

Я думал, что это даст время.

— И дал время тем, кто потом спокойно вынес Лиору, — сказала я.

Он закрыл глаза.

На секунду.

И этого было достаточно.

Да.

Именно это.

Он знает.

Знает, что сделал первый шаг не к спасению, а к удобству врага.

Пусть и из любви.

Пусть и из страха.

Пусть и по совету этих сухих хранителей трона.

Хедрин решил вмешаться.

— Он принял единственно рациональное решение в тех условиях, — сказал.

Я обернулась к нему так резко, что даже Торвальд напрягся.