На этот раз Эйлера замешкалась по-настоящему.

Миг — крошечный, почти незаметный, — но он был.

Она поклонилась мне. Потом ему. И вышла из зала, не оборачиваясь.

Двери закрылись.

Мы остались вдвоем. Если не считать Морвейн, которая тут же стала чем-то вроде мебели.

Я сидела, положив руки на подлокотники, чтобы никто не увидел, как пальцы дрожат от напряжения. Он стоял напротив, и между нами был стол — длинный, холодный, будто специально придуманный, чтобы даже законным супругам не приходилось приближаться друг к другу.

Некоторое время он молчал.

Потом спросил:

— Кто ты?

Если бы он ударил, эффект был бы слабее.

Я медленно подняла взгляд.

— Интересный вопрос для человека, который прожил со мной под одной крышей не первый год.

— Не играй со мной.

— Ты уже сделал это первым.

Он прищурился. В темных глазах мелькнуло что-то очень нехорошее.

— Вчера ты едва держалась на ногах. Сегодня входишь в совет и говоришь так, будто никогда не боялась ни меня, ни этого двора. Ты двигаешься иначе. Смотришь иначе. Даже голос изменился.

— Может быть, ты просто впервые решил меня рассмотреть.

Слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Но я не пожалела.

Потому что они попали.

Не в ярость. Не в гордость.

Куда-то глубже.

На секунду выражение его лица изменилось — и это было хуже любой злости. Там мелькнуло что-то усталое. Очень старое. Будто он действительно знал, что не смотрел. Что позволил этой женщине исчезнуть у себя на глазах и слишком долго называл это необходимостью.

Но миг прошел.

— Ты была другой, — сказал он.

— А ты, как я понимаю, этим очень удобно пользовался.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Тогда объясни.

Он усмехнулся. Без веселья.

— И ты хочешь услышать объяснения именно сейчас? После того, как сорвала совет?

— Нет, — ответила я. — Я хочу услышать правду. Но ты, судя по всему, давно отвык ее произносить.

Тишина.

Ледяная линия на столе снова побелела.

Он подошел ближе. Не вплотную — всего на пару шагов. Но этого хватило, чтобы я ощутила его присутствие почти физически. От него несло не духами, не вином, не теплом. Чем-то другим. Дымом после костра. Металлом. И еще — очень глубоко — жаром, который он будто держал запертым под кожей.

Дракон.

Это слово внезапно перестало быть красивой метафорой.

— Ты рискуешь, — тихо сказал он. — Слишком быстро.

— Чем именно? Тем, что перестала падать в обморок по расписанию?

В его глазах сверкнуло раздражение.

— Тем, что не понимаешь, в каком положении находишься.

— О, нет. Напротив. Я как раз начинаю понимать. — Я встала. Медленно, чтобы слабость не выдала меня. — Я нахожусь в положении жены, которую уже вычеркнули из своей жизни, но забыли поставить в известность. Это, знаешь ли, редкая ясность.

Я думала, он ответит чем-то ледяным, жестким, королевским.

Но он вдруг спросил:

— Что ты помнишь?

Вопрос был задан слишком быстро. Почти резко.

И вот тут я насторожилась уже по-настоящему.

Потому что это был не вопрос мужа, задетого поведением жены.

Это был вопрос человека, который боится определенного ответа.

— Достаточно, — сказала я.

— Что именно?

— Что ты привел ее во дворец.

Что все вокруг уже привыкли смотреть на меня как на пустое место.

Что последние месяцы, а может и годы, никто не считал нужным хотя бы сделать вид, что я все еще королева.

— Этого недостаточно.

— Для чего?

Он отвел взгляд. На долю секунды. Потом снова посмотрел на меня — и лицо его стало непроницаемым.

— Ты действительно ничего не помнишь.

Не вопрос. Вывод.

А потом он сделал то, чего я не ожидала.

Поднял руку.

Я инстинктивно напряглась, едва не отшатнулась. Он заметил это. Взгляд его стал жестче, но руку не опустил, только коснулся двумя пальцами воздуха возле моей виска, не дотрагиваясь до кожи.

И корона отозвалась.

Вспышкой.

Белый свет. Лед. Крик. Женщина на коленях в темном зале. Кто-то шепчет:молчите, ваше величество, ради севера. Черные глаза напротив. Чьи — его? Не его? Кровь на снегу. Детский плач, резко оборванный пустотой. Чужая ладонь на моем сердце. Печать. Боль.

Я ахнула и отшатнулась уже по-настоящему.

Ледяной воздух в зале дрогнул. По каменному полу от моих ног побежала тонкая сеть инея.

Он мгновенно опустил руку.

— Достаточно, — сказал уже совсем другим голосом. Резким.

Я вцепилась в край стола.

Перед глазами все плыло.

— Что… это… было?

Он молчал.

— Что ты сделал?

— Ничего, чего уже не делала корона.

— Не ври мне.

Последнее прозвучало хрипло и слабее, чем хотелось. Но он все равно услышал.

Молчание между нами стало опасным. Живым. Полным чего-то недосказанного настолько большого, что оно почти осязаемо стояло в воздухе.

Потом он произнес:

— Тебе нельзя сейчас вспоминать все сразу.

— Какая забота.

— Это не забота. Это необходимость.

— Для меня? Или для тебя?

Он сжал челюсть. И вот сейчас, впервые за весь разговор, я увидела на его лице не только контроль, но и настоящую усталую ярость.