— Теперь, — сказал он тихо, — я хочу имена.

Она посмотрела на меня.

Потом снова на него.

— Тогда начнем с того, что у нас все еще слишком мало доказательств и слишком много мертвых концов.

Если я скажу имя без опоры, вы кинетесь либо давить, либо защищать, и все рассыплется раньше, чем королева дойдет до следующего узла.

— Значит, ты знаешь, — сказала я.

— Я знаю часть.

Подозреваю больше.

И уверена только в одном: тот, кто вынес Лиору из дома, не действовал в одиночку и не мог бы сделать это без человека внутри ближнего круга.

Ближний круг.

Корона болезненно отозвалась на этих словах.

Я подумала о Хедрине.

О Ровене.

О женщинах у постели.

О людях, которые открывают двери без записи.

О тех, кого видят каждый день и потому перестают замечать.

— Насколько ближнего? — спросил дракон.

— Настолько, чтобы знать маршруты сна, смены стражи и то, когда сама королева была уже на пределе, — ответила Астрид.

Я медленно выдохнула.

— И ты хочешь, чтобы я спокойно легла спать после такой фразы?

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы оба дожили до утра и не сделали сгоряча то, что потом уже не отменить.

— Очень щедро, — сказала я. — Обычно в этом доме мне оставляют меньше вариантов.

Астрид шагнула ближе и посмотрела прямо мне в глаза.

— Тогда запомни еще одно. После этой ночи лед тебя признал.

Не полностью, но достаточно.

С завтрашнего дня дворец начнет вести себя иначе.

Те, кто умеет чувствовать такие вещи, это заметят.

И если ты хочешь пережить первый отклик, не отступай утром в слабость.

Я нахмурилась.

— Что это значит?

— То и значит. Не прячься. Не лежи в покоях. Не давай им вернуть тебя в образ больной королевы после того, как лед поднялся. Утро должно увидеть тебя на ногах и в силе.

Иначе они быстро успокоят дом обратно.

Очень полезный совет.

Я кивнула.

— Где мне искать тебя?

— Там, где стены старше брака.

Конечно.

Иначе она, видимо, не умеет.

— Ненавижу ваши загадки.

— Вы просто слишком долго жили среди удобных объяснений.

С этими словами она ушла — так же тихо, как всегда. Только на этот раз я не чувствовала в ее уходе прежней раздражающей вседозволенности. Теперь она уже не была просто тенью.

Стала частью поля.

Сложной, опасной, возможно, ненадежной — но частью.

Мы остались вдвоем.

Снова.

В коридоре было тихо. Только снег за дальними окнами бился о стекло и где-то глубоко в стенах шевелился старый лед.

Я не смотрела на него сразу.

Не хотела видеть его лицо в ту секунду, когда сама еще держала в кулаке бусину Лиоры и слишком хорошо помнила выражение его глаз, когда он понял: девочку, возможно, не потеряли. Ее забрали.

Он заговорил первым.

— Покажи.

Я раскрыла ладонь.

Белая бусина лежала в центре, почти светясь в слабом ночном свете.

Он не взял ее.

Смотрел.

Долго.

Тяжело.

Так, будто перед ним было одновременно все, чего он ждал годы, и все, чего боялся не меньше.

— Она была на ее зимнем плаще, — сказал он хрипло. — На детском. Белом.

С серебряной вышивкой.

Я медленно сжала пальцы обратно.

— Значит, ты узнал.

Он кивнул.

Один раз.

Очень медленно.

— Да.

— Хорошо.

Я уже хотела уйти, но он вдруг спросил:

— Ты ненавидишь меня сильнее теперь?

Я подняла на него взгляд.

Вопрос был незащищенный.

Совсем.

Без трона, без приказа, без привычной брони.

И оттого опаснее.

— Нет, — ответила я честно. — Теперь все хуже.

Теперь я понимаю тебя лучше, чем хотела бы.

На секунду у него изменилось лицо.

Так быстро, что я почти не успела поймать.

Боль.

Настоящая.

Неудобная.

И, что раздражало больше всего, не напоказ.

— Это не делает тебе легче, — добавила я.

— Нет.

— И мне тоже.

Он опустил взгляд.

Потом снова посмотрел на меня.

— Утром я уберу Хедрина с совета.

Я замерла.

— Почему именно Хедрина?

— Потому что я видел его пометку.

И потому что если он уже тогда думал о «следующем носителе», я хочу знать, для кого именно он берег место.

Очень хорошо.

Очень правильно.

— Не убирай, — сказала я.

Теперь замер он.

— Что?

— Не убирай его сразу.

Ослабь. Отодвинь. Пусть подумает, что это реакция на одно слишком резкое слово или на старую усталость.

Но не рви нить до того, как мы увидим, к кому она ведет.

— Ты хочешь оставить его при дворе?

— Я хочу, чтобы крыса не поняла, что мы видим хвост.

Он смотрел на меня так долго, будто заново привыкал к этой версии меня — не плачущей, не срывающейся, не цепляющейся за него, а считающей ходы на несколько шагов вперед.

— Хорошо, — сказал он наконец.

И в этом «хорошо» было почти уважение.

Мне это понравилось.

Слишком сильно, чем следовало бы.

Поэтому я тут же погасила в себе эту мысль.

— К утру, — сказала я, — мне нужна одна вещь.

— Какая?

— Люди должны увидеть меня.

Не в постели. Не в полумраке. Не у лекаря.

На людях.

Явно.

Достаточно, чтобы все шепоты про приступы начали трескаться сами.

Он понял мгновенно.

— Общий завтрак в зимней галерее, — сказал.

— Слишком камерно.

— Тогда малый приемный двор.

— Холодно.

— Ты снежная королева.

Я почти улыбнулась.

— Видишь? Иногда ты все же умеешь подбирать формулировки.