Не люди.

Не расстановка.

Сам воздух.

До этого момента у Марены — у Лиоры, черт возьми, у моей девочки — еще оставалась возможность держаться за простую схему: вот есть дом, который вырастил ее; есть чужаки, ворвавшиеся с оружием; есть женщина, которая называет себя матерью; есть мужчина, от которого поднимается слишком сильный и непонятный отклик, похожий одновременно на угрозу и на боль.

Но словозеркалапробило что-то глубже.

Не память.

Пока нет.

Подозрение.

Я увидела это сразу.

По тому, как она замерла.

Как резко перевела взгляд на Иару.

Как дрогнули пальцы у ее бедра.

Как чуть шире распахнулись глаза — не в страхе, а в том первом, страшном для любой лжи движении, когда человек вдруг чувствует: в его жизни была не только любовь, но и намеренно закрытые двери.

Иара тоже это поняла.

Вот почему в следующее мгновение она сделала единственно верный для себя ход:

не оправдание,

не отрицание,

не попытку переиграть мягкостью.

Силу.

— Возьмите их, — сказала она спокойно.

Слишком спокойно.

И сразу все пришло в движение.

Женщина с ножом бросилась ко мне слева.

Варн у стены рванулся вперед с клинком.

Вторая хранительница схватила Марену за запястье, пытаясь увести к боковому выходу.

А с купола посыпался уже не снег — острые белые осколки льда, как если бы сам обряд, сорванный на середине, перешел в защиту дома.

Торвальд встретил Варна первым.

Сталь ударила в сталь так, что по залу пошел звон.

Каэл выскользнул справа и перехватил женщину с ножом прежде, чем она успела дойти до меня.

А он —

он не пошел сразу ни на кого.

Смотрел только на Марену.

Слишком опасно.

Слишком по-отцовски.

Слишком живо.

Я уже знала: если сейчас дать ему решать одним этим чувством, мы потеряем девочку окончательно.

И, как назло, в этот же миг Марена дернулась из рук хранительницы с такой неожиданной силой, что вырвалась сама. Отскочила в центр, на сорванный круг “первого снега”, и там замерла — между всеми.

Идеальная позиция для катастрофы.

— Не трогайте меня! — крикнула она.

Голос сорвался.

Не детский.

Не женский до конца.

Тот самый острый возраст, в котором человека легче всего разрезать пополам между тем, кем его сделали, и тем, кто он есть.

Они замерли лишь на долю секунды.

Но и этого хватило.

Я шагнула вперед.

Без оружия.

С открытыми ладонями.

— Хорошо, — сказала. — Никто не тронет.

— Лжешь! — выплюнула Иара.

— Нет, — отрезала я, не отрывая глаз от девушки. — В отличие от вас, я не собираюсь трогать ее как вещь.

Варн попытался обойти Торвальда, но тот впечатал его в колонну так, что камень содрогнулся.

Женщина с ножом уже стонала на полу под коленом Каэла.

Вторая хранительница снова потянулась к Марене —

и тут он наконец сдвинулся.

Не к девушке.

К хранительнице.

Одним движением выбил ее руку, отшвырнул к стене, и только тогда встал так, чтобы быть для Марены видимым, но не перекрывать ей пространство.

Умница.

Слава богу.

Значит, понял.

Лиора — нет, пока еще Марена — смотрела на него широко раскрытыми глазами.

И я видела:

страх в ней никуда не делся.

Но теперь в нем появилось и другое.

Боль тела.

Та необъяснимая, злая боль, которая рождается, когда кровь узнает раньше разума.

— Не подходите, — сказала она хрипло.

Он остановился сразу.

Очень медленно опустил меч острием вниз.

Не бросил.

Но показал:

не идет.

— Хорошо, — сказал тихо.

И вот тут зал, кажется, сам задержал дыхание.

Потому что это было первое его слово к ней за десять лет.

И оно не было ни именем, ни приказом, ни клятвой, ни правом.

Просто: хорошо.

У меня перехватило горло.

Ненавижу этот дом.

Иара шагнула вперед.

Не резко.

Очень расчетливо.

— Марена, посмотри на них, — сказала мягко. — Они уже вошли сюда с оружием, с огнем, со своей правдой. Они хотят забрать тебя не потому, что знают тебя, а потому, что ты им нужна.

Марена дрогнула.

Я увидела.

Слишком сильное слово.

Нужна.

Конечно.

Они годами строили на этом.

На том, что нужность и любовь — одно и то же, если повторять достаточно долго.

— А ты? — спросила я, не поворачивая головы к Иаре. — Ты хочешь сказать, что растила ее без пользы для себя?

Без роли?

Без красивого плана на возвращение?

Иара усмехнулась.

Совсем чуть-чуть.

— Я растила ее живой.

Вот это был хороший удар.

Потому что правда.

Уродливая, но правда.

Лиору не держали в подвале.

Не били цепью каждый день.

Не растили как явно несчастную пленницу.

Хуже.

Ее сохранили.

Выучили.

Собрали в чужую форму.

И именно поэтому сейчас мне нельзя было делать вид, будто все просто.

Я посмотрела на Марену.

— Да, — сказала. — Она растила тебя живой.

Но не свободной.

Девушка резко перевела взгляд на меня.

— Что это значит?

Вот он.

Первый прямой вопрос ко мне.

Не к Иаре.

Не к себе.

Ко мне.

Хорошо.

Очень хорошо.

Не упусти.

— Это значит, что тебе дали только те ответы, которые вели сюда.

К этому залу.

К этому снегу.

К этому имени, которое должны были надеть на тебя поверх прежнего.

Это не свобода.

Это подготовка.

— Не слушай ее, — тихо сказала Иара.

Марена обернулась на нее так резко, что даже та замолчала на полслова.

— Тогда почему зеркала? — спросила девушка. — Почему мне нельзя было смотреть в них одной?

Почему мне нельзя было слышать северные песни?

Почему мое имя все время называли “временным”, пока я была маленькой?

Варн, все еще бьющийся под Торвальдом, выругался.

Каэл у стены замер — даже он, кажется, понял, что сейчас идет уже не бой телом, а бой за основание личности.