— Что дальше? — спросил он.

— Кровь.

Слово.

Лед.

— Очень романтично.

— Если еще раз попробуешь шутить в такой момент, я отменю церемонию и просто ударю тебя книгой по голове.

— Справедливо.

Я достала маленький нож.

Тот самый, которым уже резала палец для тайников и старых замков.

Слишком много важных вещей в этом доме открывались кровью.

Ненавижу.

Но сейчас — пусть.

Сначала полоснула себя по ладони.

Не глубоко.

Но достаточно, чтобы кровь выступила быстро.

Он взял нож без комментария и сделал то же самое.

Потом мы одновременно приложили ладони к холодному камню между нами.

Кровь упала на пол.

И лед отозвался сразу.

Не резко.

Не выбросом.

Тонким белым светом, который пошел по камню от наших ладоней навстречу друг другу. Две линии, как два ручья под прозрачным льдом. Они сошлись в центре, вспыхнули ярче и начали сплетаться в узор.

Не брачный.

Не коронный.

Совсем другой.

Жестче.

Чище.

Как будто дом сам различал разницу между союзом, навязанным ради трона, и клятвой, выбранной ради ребенка и правды.

Хорошо.

Очень хорошо.

Я заговорила первой.

— Я клянусь искать Лиору — не корону, не легенду, не удобную дочь для севера.

Ее.

Живую.

Какой бы она ни стала.

И не скрывать от тебя ни одной нитки, даже если она ведет в мое сердце, память или прошлую женщину во мне.

Лед под ладонью стал ярче.

Не обжигал.

Принимал.

Он подхватил сразу:

— Я клянусь искать Лиору — не как продолжение трона и не как искупление своей вины.

Как дочь.

И не скрывать от тебя ни одной нити, даже если она ведет в мою ярость, прошлое или старые долги.

Свет пошел дальше.

По кругу.

По краю галереи.

Снег за арками на секунду закружился в обратную сторону, будто сам север слушал.

Я продолжила:

— Я клянусь не путать твою правду с твоим правом решать за меня.

И если ты снова выберешь молчание вместо честности, я назову это предательством сразу.

Он ответил:

— Я клянусь не путать твою силу с твоей обязанностью все нести одной.

И если страх, ревность или ярость во мне начнут лгать под видом защиты, я услышу твое слово как приказ остановиться.

На последней фразе узор под нашими ладонями вспыхнул белым так резко, что я невольно вздрогнула.

А потом лед поднялся.

Не щитом.

Не шипами.

Тонким кольцом света, которое на мгновение обвило наши запястья и тут же ушло обратно в камень, оставив только еле заметный след — как морозный браслет под кожей.

Клятва принята.

Дом признал.

Я выдохнула.

Только сейчас понимая, насколько все это время стояла напряженная до самой кости.

Он тоже убрал ладонь не сразу.

И когда наконец поднял, на внутренней стороне запястья действительно остался тонкий белый узор.

Не метка брака.

Не печать подчинения.

Клятва.

Первая ледяная клятва.

— Вот и все, — сказала я тихо.

— Нет, — ответил он так же тихо. — Теперь уже не все.

Я подняла взгляд.

Очень опасная ошибка.

Потому что после крови, льда и таких слов смотреть на него прямо было почти глупостью.

Он стоял напротив, с раненой ладонью, с этим новым белым следом на запястье, со снегом на волосах и тем внимательным, слишком живым взглядом, который становился только хуже от того, что теперь между нами был не просто поздний разговор и сорванный почти-поцелуй.

Теперь между нами был союз, который дом признал чище старого брака.

Катастрофа.

Вот она.

— Не надо, — сказала я очень тихо.

Почти шепотом.

— Что именно?

— Смотреть так, будто это что-то упростило.

Он усмехнулся безрадостно.

— Не упростило.

Сделало честнее.

— Это, между прочим, почти всегда хуже.

— Я заметил.

Секунду.

Другую.

Мы просто стояли.

И я вдруг почувствовала, как холодный след клятвы на запястье пульсирует в одном ритме с сердечным узлом.

Не больно.

Опасно.

Как будто дом теперь держал нас не через ложный союз и не через старую компенсацию, а через добровольно выбранный общий вектор.

Очень страшно.

Очень правильно.

— Ладно, — сказала я, почти через силу разрывая этот момент. — Теперь к плохому.

Севран утверждает, что при достижении шестнадцати зим Марену хотели возвращать в север под новой легендой.

Это близко.

Слишком.

И если мы не сорвем сценарий раньше, нас могут не просто опередить.

Нас могут заставить участвовать в собственном разгроме.

Он собрался мгновенно.

Вот за это я его и…

Нет.

Не сейчас.

— Тогда действуем завтра же, — сказал он. — Переписчик даст маршрут.

Ревна — дом Варн.

Эйлера — внутреннюю сцепку возврата.

Каэл — внешние точки пепельного пути.

И мы идем первыми.

— Да.

— Вместе.

Я посмотрела на след клятвы на его запястье.

Потом на свой.

— Да, — повторила. — Вместе.

И именно в этот момент из дальнего конца галереи донесся быстрый бег.

Мы оба обернулись.

Морвейн.

Слишком быстро.

Слишком бледно.

Плохой знак.

Очень плохой.

Она остановилась, переводя дыхание, и сказала без приветствий:

— Ревна исчезла.

Тишина встала дыбом.

— Как? — голос у него стал низким и мгновенно опасным.

— Внутренний лекарский коридор, — ответила Морвейн. — Двое наших у двери нашли только сломанную печать холода, пустой платок с мятой и северную иглу на полу.

Но это не главное.