Именно эта семья дала начало всем магам этого мира. А туфельки, сотканные из слез сидов, ждали своего часа...»

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Пересечение реки и скалы с человеческим лицом… Мое поместье, Лунная Дача, стояло именно на таком месте. Река огибала его с востока, а на западе возвышалась скала, чьи очертания, если смотреть под определенным углом, напоминали профиль спящего великана. И туфельки… те самые хрустальные туфельки, что я нашла в оранжерее. Они не были случайной находкой. Они были наследием, ключом, оставленным специально для меня.

И тут же, как вспышка молнии в ночи, мне открылась вся чудовищная, отточенная как бритва логика мачехи. Ее внезапный, яростный интерес к Лунной Даче после смерти отца, ее попытки обыскать каждый уголок, ее необъяснимая, лютующая ненависть ко мне. Она не просто хотела богатства или поместья. Она верила в эту сказку. Верила фанатично, до умопомрачения. Узнав из переписки Лисандры и ее друга о туфельках, придумала коварный план. Она избавилась от отца, от Лисандры… и теперь нацелилась на меня. Потому что я — последняя прямая наследница сидов. А если меня не станет, туфельки, по логике сказки, должны перейти к ней — ближайшей родственнице.

Немного позже, в городе, я заметила нечто странное. Мои сводные сестры, двойняшки, и мачеха, которых я обычно видела в ярких, кричащих нарядах, были одеты нетипично скрытно — темные, простые платья, скрывающие фигуру, и капюшоны, наброшенные на головы. Они вели себя тихо и незаметно, словно тени. По приезде в поместье я попросила Корвина проследить за ними. Его зоркие глаза и умение сливаться с окружающим миром делали его идеальным шпионом.

Через пару дней ворон вернулся с докладом. Его низкий, хриплый мысленный голос был наполнен серьезностью.

— Они не одни, хозяйка. Двойняшки, их мать и еще несколько подобно одетых двуногих собрались в подвале какого-то здания на окраине города.

Ледяной ком сжался у меня в груди. Это явно было неспроста, но пока что кусочки пазла до конца не сложились.

Мои мрачные размышления прервал стук колес подъехавшей к усадьбе самоходки. Я выглянула в окно и увидела, как Виктор помогает выйти из экипажа пожилой, но очень элегантной даме в строгом темно-синем платье и с умными, пронзительными глазами. Рядом с ней, опираясь на трость, шел молодой человек, его лицо было бледным и испещрено такими же красными, мокнущими пятнами, как когда-то у Инны и Мило. Мадам Вандербильд. Мы заранее договорились о ее визите по переписке.

Я вышла встретить их.

— Миссис Вандербильд, добро пожаловать в Лунную Дачу, — произнесла я, приглашая гостей в гостиную.

— Мисс Мёрфи, благодарю за прием, — ответила женщина, ее взгляд стал мягче, когда она перевела его на молодого человека. — Это мой сын, Теодор. Его недуг точно такой же, как у той девушки, на пластинках. Я привезла его к вам, как к последней надежде.

Я кивнула и попросила Инну принести готовую мазь. Пока мадам Вандербильд осматривала обновленную гостиную, я объяснила Теодору, как пользоваться средством.

— Ее нужно наносить тонким слоем на пораженные участки утром и вечером, — говорила я, вручая ему баночку. — Первые дни может ощущаться легкое пощипывание — это работает салициловая кислота. Главное — регулярность. И избегайте расчесывания.

Теодор молча кивал, его пальцы сжимали трость так, что костяшки побелели. Вдруг он проговорил:

— Мама... может, я лучше подожду на улице? Здесь душно,— его голос был тихим и надтреснутым.

Мадам Вандербильд вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень старой боли.

— Простите его, мисс Мёрфи. С тех пор как болезнь обострилась, он редко выходит из дома. Ему проще... в обличье зверя.

Мадам Вандербильд, видя мое недоумение, печально улыбнулась.

— Вы, наверное, не сталкивались с таким. Оборотничество — древнее искусство пробуждения животного начала. Оно передается в некоторых семьях, но пробуждается далеко не у всех. Но что поделать... — она потрепала сына по плечу. — В звериной форме ему легче. Боль притупляется.

Мадам Вандербильд, видя мой неподдельный, лишенный осуждения интерес, рассказала мне и о том, как можно отличить их от людей — по едва уловимой гибкости взгляда, по особой, звериной грации движений, даже в человеческом облике. И, что важнее, как отличить настоящего зверя от оборотня — по неестественной для животного осознанности в глазах, по странному интересу к человеческим разговорам и делам.

И тут в моем сознании, с громким, почти физически ощутимым щелчком, сложился пазл, который я до сих пор отказывалась собирать. Первый анонимный подарок — «Лунный селен», и промелькнувшая тогда в сумерках собачья тень. Гессенский дог, всегда находившийся неподалеку, его нечеловечески внимательный, понимающий взгляд, словно он следил за каждым моим словом. И то, как мой загадочный поклонник, судя по письмам, был осведомлен о мельчайших деталях жизни в поместье, о которых не мог знать посторонний. Все указывало на одно невероятное, но единственно возможное объяснение.

Я немедленно позвала к себе мистера Уайта, едва гости уехали, и поделилась с ним своими догадками. Кот выслушал меня, его зеленые глаза сузились, а усы задрожали от возмущения.

— Оборотень? В моих владениях? — его мысленный голос прозвучал оскорбленно. — И я, Хранитель Лунной Дачи, проморгал эту угрозу из-за собственных стереотипов о тупости собак? Какой позор!

Как назло, именно в этот день собаки в поместье не было. Он бесследно исчез, словно испарился. Гнев кипел во мне, требуя выхода. Я схватила перо, обмакнула его в чернила и, почти не думая, начертала гневное, обличительное письмо своему «загадочному поклоннику».

«Незнакомец!

Ваша игра раскрыта. Я знаю, что вы проникли в мое поместье под личиной животного, что вы следите за мной, пользуясь моим доверием. Это низко и подло.

Я требую немедленно раскрыть вашу личность и цели. Если вы не явитесь с повинной и не объяснитесь, я буду вынуждена обратиться в стражу с заявлением о шпионаже и нарушении границ частной собственности. Вы же понимаете, что у меня есть доказательства ваших писем и подарков».

Ответ пришел на удивление быстро. Почерк был тем же, угловатым и уверенным, но на этот раз в нем не было и тени игривости.

«Мисс Мёрфи, Вы вправе гневаться. Я готов раскрыть всю правду. Приезжайте сегодня в семь вечера в ресторан «Серебряный Феникс» на набережной. Я забронирую дальний столик, он там один. Уверен, после нашего разговора многие вещи станут для вас яснее».

Ровно в семь я стояла у входа в «Серебряный Феникс» — элегантный ресторан с витражами и мягким светом люстр. Метрдотель, узнав мое имя, с почтительным поклоном провел меня в уединенный уголок у огромного окна, выходящего на темные воды канала. За столиком, спиной ко мне, сидел мужчина. Высокий, широкоплечий. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая сильный, волевой профиль.

Кассиан. Принц Кассиан, одетый на этот раз в строгий, но безупречно сидящий темно-серый костюм, от которого его серые глаза казались еще более пронзительными и холодными. В них, однако, читалась не насмешка, а сложная смесь вины, ожидания и того самого восхищения, что сквозило в его письмах.

Он подошел ко мне и слегка склонил голову.

— Мисс Мёрфи. Рад, что вы пришли.

На мгновение мир сузился до точки. Все встало на свои места с пугающей ясностью. Я не села, продолжая стоять перед ним, и первая же мысль, сорвавшаяся с моих губ, была лишена всякой учтивости.

— «Слезы русалки», — сказала я, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация. — Все дело в них.

Он медленно кивнул, его взгляд не отрывался от моего лица.

— Да, — ответил он тихо. — Это одна из моих… обязанностей. Не всегда я занимаюсь этим лично, но ваш случай показался мне интересным.

— Интересным? — парировала я, и в голосе моем зазвенели стальные нотки. — Но когда вы выяснили, что я не варю в подпольной лаборатории яд или наркотик, а лечу экзему у ребенка, вам, казалось бы, следовало отстать. Почему вы продолжили этот… этот фарс? Зачем притворяться поклонником?