В этот момент дверь на кухню скрипнула, и в проеме возникла массивная фигура. Мужчина лет пятидесяти, в замасленной кожаной куртке, с руками, испещренными старыми ожогами и следами машинного масла. Он остановился, увидев меня, и его густые брови нахмуренно сдвинулись.

— Гримз, — отрывисто представился он, не протягивая руку. — Инженер. Извините, светским приветствиям не обучен.

— Элис, — кивнула я, чувствуя его настороженность. — Рада знакомству.

— Увидим, — буркнул он в ответ и прошел к плите, наливать себе чай.

Вслед за ним, робко крадясь, вошел худой паренек лет шестнадцати. Его лицо было испещрено свежими мелкими прыщами, а взгляд упорно избегал встречи с моим.

— А это Лео, — пояснила миссис Дженкинс. — Помощник в ткацкой.

— Здравствуйте, мисс, — пробормотал он, сжимая в красных, огрубевших пальцах краюху хлеба.

— Здравствуй, Лео, — мягко ответила я.

Гримз, отпив чая, повернулся ко мне.

— Все артефакты разряжены, запас магической пыли давно иссяк. Работаем почти вручную, — он сказал это без эмоций, констатируя факт. — Если вы ждете чуда, мисс, то его не будет.

— Я и не жду чуда, мистер Гримз, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я жду, когда мой инженер и его помощник покажут мне, что у нас еще есть. А потом мы вместе подумаем, что с этим делать.

Он что-то хмыкнул в ответ, но в его глазах мелькнул слабый огонек интереса — или, может быть, это было просто отражение пламени свечи.

После завтрака Гримз, молча кивнув, пригласил меня с собой. «Чтобы вы понимали масштаб бедствия, нужно увидеть всё целиком», — бросил он на ходу, ведя меня через двор.

Мы вышли к заброшенным полям. Гримз махнул рукой на заросшие сорняком грядки.

— Начиналось всё здесь. Раньше, с «Посевником», лен всходил ровными рядами, стебли — один в один, сорняки не росли. Теперь сеем как придется.

Он повел меня к заросшему пруду.

— Дальше — мочка. Раньше «Роса» делала свое дело за трое суток. Без этого артефекта и результат соответствующий, приходится мочить неделями под дождем.

В сарае с трепальными машинами он лишь хмыкнул:

— «Гребень» тут лежит мертвым грузом. Раньше сам отсекал всё лишнее, оставляя только лучшее волокно. Теперь вручную перебираем, что есть.

В маслобойне он с силой пнул массивный кварцевый диск в основании пресса.

— «Жмыхобой» работал так, что масло текло рекой. Чистое, золотое. Смотрите, как сейчас... — Он сгорбился, налегая на рычаг. Из-под пресса медленно, густыми каплями, сочилась мутная жидкость. — Теперь вот это.

В ткацкой царил полумрак. Лео робко сидел за станком.

— И вот финал. — Гримз взял в руки челнок с мутной кварцевой линзой и хрустальным камнем. — «Уток». Раньше видел нити, вел их идеально. Теперь... — Он бросил челнок на станок. — Теперь мы слепые. Ткем дерюгу.

Он обвел взглядом руины своего царства, и его голос стал глухим, усталым до предела.

— Всё дело в пыли, мисс. Магической пыли. Её не стало. Раньше мы её не экономили — подзарядил артефакт, и он работает. А теперь... — Он развел руками. — Теперь её нет. Ни на посев, ни на мочку, ни на отжим. Пыль нынче — дороже золота.

— Нам нужна пыль, — повторила я мрачно. — Поняла.

Дальше я начала осмотр. Главный дом, двухэтажный, с длинной галереей вдоль второго этажа, нуждался в ремонте: черепица на крыше местами просела, а ставни на некоторых окнах висели косо. Пыль лежала пушистыми слоями на спинках стульев, протертых до дыр. На каминной полке застыли фарфоровые пастушки с отбитыми руками. Воздух был спертым, пах старой бумагой, затхлостью и гниющим деревом. К дому примыкали хозяйственные постройки: каменная маслобойня, длинный низкий корпус ткацкой мастерской, старая оранжерея с пыльными стеклами.

Кладовая встретила меня густым, прохладным воздухом, пахнущим сушеными травами, воском и старой, добротной древесиной. В отличие от других комнат, здесь царил относительный порядок — полки были аккуратно выметены, а немногие оставшиеся припасы расставлены с тщательной заботой. В углу стоял небольшой бочонок с медом, бережно запечатанный слоем воска. Рядом, на полке, выстроились в ряд несколько банок яблочного варенья; на каждой этикетка, выведенная аккуратным почерком миссис Дженкинс: «С ягодами бузины, 2-е лето». Лук и чеснок, сплетенные в тугие золотисто-розовые косы, украшали стены, а с потолка свисали пучки сушеного чабреца и мяты. Хотя запасы были скудными, в каждой банке, в каждом зернышке чувствовалась чья-то заботливая рука, пытавшаяся сохранить крупицы былого достатка.

Маленькая библиотека, которую когда-то делили отец и мать, теперь представляла собой печальное зрелище. Пахло здесь пылью, старым пергаментом. Полки, ломящиеся от книг, казались нетронутыми — фолианты по земледелию, травники, труды по алхимии и истории магии стояли плотными рядами. Но столы и подоконники были завалены хаотичными стопками счетов, деловых писем с суровыми печатями кредиторов и черновиками.

Длинная галерея второго этажа утопала в полумраке. Двери в спальни были распахнуты. Лестница на чердак скрипела под ногами, словно жалуясь на незваного гостя. Под самой крышей воздух был густым и спертым, пахнущим старым деревом, сухой пылью и временем. Здесь, в полумраке, сквозь которую резали лучи света из щелей в кровле, хранилось нетронутое прошлое поместья. В углу, накрытые холстиной, стояли дубовая колыбель и маленький стульчик с вырезанными зайчиками. Рядом — сундук с детскими игрушками, их краски давно поблекли. На старом мольберте застыл незаконченный пейзаж — кто-то так и не дописал синеву неба над льняными полями.

Я нашла старый кабинет отца в западном крыле дома, с выходом в заросшую оранжерею. Комната была завалена хламом: сломанные садовые инструменты, горшки, кипы пожелтевших счетов и деловых бумаг. Но здесь был массивный дубовый стол, тяжелое кожаное кресло с протертой обивкой и огромное окно от пола до потолка, выходящее в стеклянную галерею оранжереи. Дверь в оранжерею заело, и мне пришлось нажать на нее плечом. Стеклянное помещение встретило меня стеной влажного, пряного воздуха, густо замешанного на запахе сырой земли, гниения и буйной, неухоженной жизни. Стекла были мутными, многие разбиты, и сквозь них прорастали побеги дикого плюща и бузины. Под ногами хрустели черепки разбитых горшков. Но среди этого хаоса, у восточной стены, теплилась жизнь — там цепко держались за существование одичавшие кусты мяты, шалфея и лаванды.

Не успела я составить в голове примерный план работ, как со стороны ворот послышался скрип и грохот. Я выглянула в окно: на двор, пыхтя паром, въезжала старая самоходка Виктора. Рядом с ним на сиденье сидел другой молодой человек, почти мальчик, закутанный в поношенный плащ.

Я вышла на крыльцо. Виктор, устало ссутулившись, выбирался из кабины. Его спутник слез следом, нервно теребя рукав и стараясь спрятать лицо в воротник.

— Мисс Элис, — кивнул Виктор. — Я вернулся. И не один.

Он обернулся к юноше:

— Ну, давай, не робей.

Тот сделал шаг вперед и неуверенно поклонился. Когда он поднял голову, я увидела худое, испуганное лицо, изуродованное большими, воспаленными угрями. Но за стыдом и страхом в его глазах читалась отчаянная надежда.

— Это Кевин, мисс, — пояснил Виктор, кладя руку на плечо парню. — Из города. Был подмастерьем у скорняка, а до этого учился пару лет в магической академии, но дело то разорилось, а из академии пришлось уйти... Я уговорил его попробовать у нас. Парень руки золотые, только... — Виктор запнулся.

— Только вид у меня не подходящий, — тихо, но четко договорил Кевин, снова опуская голову. — Никто в ученики не берет.

— В Лунной Даче мы ценим руки, а не лица, — твёрдо сказала я. — Рада тебе, Кевин. Виктор, спасибо.

Виктор тяжело вздохнул:

— Также пара женщин согласилась приехать завтра — подработать. Я подумал, понадобиться помощь с уборкой. Да и... — он понизил голос, — деньги я выручил. Сорок тысяч золотых.

Я посмотрела на них: на уставшего, но не сломленного Виктора; на Кевина, съежившегося от стыда за свою внешность, но нашедшего в себе силы приехать; на Гримза и Лео, наблюдавших с порога кухни с молчаливым любопытством. Это была моя команда. Маленькая, потрепанная, но настоящая.