Она ткнула пальцем в свои светящиеся глаза.

— Вижу не только в темноте. Вижу… потоки ломаных данных. Как это течёт. А от тебя оно течёт криво. Рвётся по швам. Особенно, — её взгляд упал на мою руку, скрытую под тканью, — оттуда. Что у тебя там?

— Рубцы.

— Враньё, — равнодушно парировала она. — Но ладно. Твоё дело. Ты что, Архивариус?

Я кивнул, удивлённый её осведомлённости.

— Думала вас не выпускают из гильдии. Что натворил?

Я коротко, сжато рассказал. Не о шраме, а о Валидаторе. О патче и бегстве. Она слушала, не перебивая, чистя когтем свою странную палку. У неё были настоящие, маленькие, острые когти на тонких пальцах.

— Патч «Абсолют», — прошипела она, когда я закончил. — Он не для оптимизации. Он для зачистки. Такие как я, как ты… мы мусор. Нас стряхивают, чтобы не грузить Систему.

— Ты… кто ты? — не удержался я.

— Осколок, — сказала она, как о чём-то само собой разумеющемся. — Расы «кривые эльфы» не существует. Это сбой в репликации расового шаблона «высший эльф». Брак. Меня не должно быть. Большинство стирают при появлении. Мне повезло. Теперь я живу в слепых зонах. Вижу то, чего не должны видеть. И, — она встала, её движения были пугающе плавными, бесшумными, — я знаю, куда тебе идти.

— Куда?

— Наверх уже нельзя. Они спустили протоколы глубокого сканирования. Вниз — тупик. Значит, всторону. Есть место. Старая, мёртвая ветка метро. Её отключили от общей сети Системы лет двадцать назад после… инцидента. Там свои законы. Свои аномалии. И свои безумцы. Иногда туда сбрасывают особо стойкий мусор, который не стирается. Туда «Кураторы» и «Сканеры» лезут неохотно. Слишком много шума в данных. Можно затеряться.

— И как туда добраться?

— Через старые вентиляционные шахты. Я проведу тебя до начала. Дальше — сам.

— Почему ты мне помогаешь? — вопрос вырвался сам собой.

Лира посмотрела на меня своими фосфоресцирующими глазами, и в них мелькнуло что-то печальное.

— Потому что ты первый за долгое время, кто не боится меня. Ты боишься Их. Это честнее. И потому что… твой «рубец»… Он похож на мои глаза. Он может увидеть то, что спрятано.

Я говорил решетку и шагнул внутрь.

Лира пнула костёр, рассыпав угли, и жестом велела следовать. Мы двинулись в тёмную ветвь тоннеля. Она шла впереди, совершенно бесшумно, её светящиеся глаза различали путь, а когти цеплялись за малейшие выступы камня.

— Что за «инцидент» там произошёл? — спросил я, спотыкаясь в темноте.

— Говорят, там попытались запустить локальный сервер. Независимый от ядра. Чтобы создать зону без Системы.

— И?

— И он взорвался. Осталась нестабильная реальность. Кривое зеркало. Иногда из него что-то выползает. Иногда что-то туда проваливается и не возвращается. Его называют «Глюк-Таун».

— Забавное название. И ты отправляешь меня туда? — в моём голосе прозвучало что-то среднее между смехом и истерикой.

— Ты хотел спрятаться от Системы, — бросила она через плечо. — Поздравляю. Ты нашёл место, где она сама прячет то, что натворила.

Мы шли ещё с полчаса, пока она не остановилась у едва заметного, полузаваленного люка в потолке тоннеля и просунула руку сквозь него.

— Это баг в текстуре. Тебе наверх. Двадцать метров по вертикальной шахте. Потом налево к запечатанной арке. Старая Печать уже давно глючит. Твой «рубец», думаю, с ней справится.

Она повернулась ко мне.

— Удачи, Архивариус. Если выживешь там и найдешь способ... не просто прятаться, а бить в ответ... дай знать. Мы, осколки, ещё здесь. И нам есть что терять.

Лира исчезла в темноте так же бесшумно, как и появилась, оставив меня одного перед чёрной пастью шахты. А я ведь даже не представился…

Я безнадёжно взглянул на люк, потом на свою руку. Шрам пульсировал ровно, как будто прислушиваясь к эху этого «Глюк-Тауна».

Выбор был прост: вернуться наверх, где меня ждут Валидаторы с обновлёнными протоколами. Или полезть в дыру, ведущую в место, где реальность «взорвалась идеей».

Вздохнув, я схватился за скобы ржавой лестницы. Металл скрипнул. Пыль покрыла ладони.

Шрам пульсировал, эхом отзываясь на зов «Глюк-Тауна».

Каждый шаг вверх — риск быть найденным. Каждый вдох — бой с собственным страхом.

И всё же… выбора нет.

Вертикальная шахта оказалась адом из ржавчины и полупрозрачных проводов. Сердце бьётся в такт скрипу металла. Каждая ступень лестницы грозила обломиться под моим весом, осыпая в лицо град окалин. Я лез, цепляясь руками и ногами, уперев взгляд в темноту над головой, откуда не падало ни луча света. Нос уже привык к тяжёлому, спёртому запаху окисленной меди.

Шрам на руке молчал. Не болел и не зудел. Он как будто затаился.

Я дополз до обещанного ответвления — узкого, круглого туннеля, по которому можно было только ползти на карачках. Воздух здесь резко изменился. Стал сухим, с лёгкой горчинкой озона. Звуки города, доносившиеся снизу, умерли, съеденные толщей бетона.

Ползу, кажется, километр, проскальзывая пальцами по ржавчине. Пальцы ног онемели, а спина горела. И вдруг туннель упёрся в тупик — в запечатанную круглую дверь, похожую на дверь банковского хранилища. На ней не было ни ручки, ни замка. Только в самом центре — сложная, многослойная руна-печать. Она была геометрически безупречной, но мёртвой. Линии потускнели и покрылись паутиной микротрещин, из которых сочился больной, зелёный свет.

Печать была глючной. Как и всё здесь.

Я приложил ладонь к холодному металлу. Ничего. Тогда, с глубоким, невесёлым предчувствием, я прижал к центру печати своё левое предплечье, туда, где под тканью скрывался шрам.

Сначала ничего. Затем — глубокое и резонирующее тепло. Шрам откликнулся. И в этот раз не яростным голодом, а… знакомым любопытством. Синие линии под кожей засветились, пробиваясь сквозь ткань. Их свет был того же оттенка, что и трещины в печати, но живым и пульсирующим.

Под кожей и на двери словно начался тихий диалог. Я чувствовал, как моё сознание скользит по коду печати через этот проклятый интерфейс. В основе руны лежали те же протоколы, что и у Системы, но искажённые, изуродованные чьей-то попыткой их переписать.

Шрам нашёл точку входа. Неустойчивый узел в коде, где одна команда противоречила другой, создавая логическую петлю. Я не стал её разрывать. Просто… подтолкнул.

В голову хлынул поток повреждённых данных, обрывков старой аварийной ленты: «ОШИБКА ПЕРЕГРУЗКИ СЕРВЕРА… ОТКАЗ ИЗОЛИРОВАННОГО КОНТУРА… ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НЕСТАБИЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ…»

Печать на двери взорвалась тихим фейерверком из зелёных и синих искр. Трещины разошлись, и вся сложная геометрия руны погасла, осыпавшись пеплом. Дверь с тихим, маслянистым шипением отъехала в сторону.

Я осторожно высунул голову. Передо мной открывалось пространство, от которого перехватило дыхание.

Это была огромная подземная станция старого метро. Гигантский зал с высокими сводами, потерявшимися в темноте. Но это не просто заброшенный зал.

Он жил. И жил неправильно.

Шрам трепетал, отозвавшись на этот хаос.

Свет струился с потолка, как северное сияние — зелёные, фиолетовые, синие полосы медленно перетекали друг в друга. Источником были гигантские, оплетенные какими-то жилистыми лианами кристаллы, растущие прямо из трещин в бетоне.

Тихий, навязчивый звук, как гул от работающего трансформатора, состоящий из нескольких наслаивающихся друг на друга тонов разливался в пространстве.

Платформа внизу завалена обломками. Они сложены в странные, почти ритуальные груды. Колонны оплетены пучками проводов и медных трубок, по которым пульсировал тот же неземной свет. А на стенах висели таблицы непонятных символов, схемы подключений к несуществующим машинам, карты тоннелей, ведущих в никуда. И поверх всего этого — жирные, нарисованные чем-то фосфоресцирующим надписи на ломаном, но узнаваемом языке: «НЕ ВХОДИТЬ! РЕАЛЬНОСТЬ НЕ ОТКАЛИБРОВАНА!», «ОСТОРОЖНО: ХРОНО-ВОРОТА», «ЗДЕСЬ БЫЛ КОД-ГНОМ».