Щит дрогнул, показывая её искажённое лицо.

Для «Форматировщика», чьё восприятие строилось на анализе несоответствий, это было как вспышка сигнальной ракеты. Его плывущая форма сфокусировалась на Лире. Пространство между ними затрещало, и щит в её руках начал рассыпаться на пиксели, не выдержав контакта.

— Бегите! — закричала она, но её голос был поглощён нарастающим гулом стирания.

Щупальце белого шума и черноты вытянулось из «Форматировщика» и обвило её руку, державшую щит. Не сжимая. Стирая. Материя руки от запястья начала растворяться, превращаясь в чистые, стерильные данные, которые тут же поглощались сущностью.

Лира вскрикнула, но не отпустила то, что осталось от щита, пытаясь хоть как-то заслонить нас.

Эландэр, действуя быстро и хладнокровно, схватил Лома и отшвырнул его в сторону, подальше от «Ревизора». Он крикнул мне, и в его голосе впервые прозвучала не команда, а отчаянная просьба:

— Алвин! Бежим! Сейчас! — его голос впервые был не командой, а мольбой.

Спасти мир. Бежать!

Всё или ничего.

Но Лира… Лира угасала у меня на глазах. Её рука исчезла до локтя. Она смотрела на меня, а лицо было белым от боли и шока, но в глазах не было упрёка. Только приказ: Уходи.

В этот миг, когда «Форматировщик» стирал Лиру, а «Ревизоры» замерли над Ломом, я сделал единственное, что мог. Я прижал холодное, мёртвое Сердце прямо к пульсирующему, живому шраму на своей руке. Не читать или поглощать, а резонировать.

Боль была такая, будто мне вскрыли череп и залили туда расплавленное стекло. Но сквозь красную пелену и звон в ушах, я рассмотрел не просто реальность, а её тени. Все те варианты этой стены, этой скалы, этой секунды, которые Система когда-то рассмотрела и отбросила как неоптимальные. Среди тысяч призрачных, наслоённых друг на друга «почти-здесь» я искал одно — то, которое создатели Цитадели сочли лишним, слабым, недостойным воплощения. И нашёл! Тонкую, как паутина, трещину в самом фундаменте. Дыру в чертежах. Баг, который никогда не стал реальностью. Но мог бы!

— Там! — закричал я, указывая на гладкую скалу. — Ломай!

— Скорее, Алвин! Беги к нам! — отчаянно взывал к моему разуму Эландер, удерживая Лома.

Я полез в карман нового камзола. Туда, где лежали невзрачные безделушки, которые я прихватил из своей мастерской в ночь побега: глючный кристалл тишины, вызывающий локальный сбой аудиоданных, сломанное кольцо телепортации, перемещающее предмет на метр в случайном направлении и… камень «мании», тот самый, с которого всё началось.

Безумный и отчаянный план родился мгновенно. «Форматировщик» был чистым процессом. Логикой уничтожения. Что, если подсунуть этой логике абсолютно бессмысленную, не поддающуюся классификации команду? Парадокс данных.

Выхватив камень «мании» и, вложив в него через шрам весь остаток своего буста, я усилил свойства предмета до предела. До уровня, который должен был прошибить даже примитивные фильтры восприятия «Ревизоров».

И с силой швырнул его в пространство между «Формовщиком» и «Ревизорами».

Камень взорвался когнитивным хаосом.

Для логики Форматировщика это был парадокс: уничтожить всё — и сохранить всё одновременно.

Системы зависли.

И в эту долю секунды я сильнее прижал Сердце Первопроходца к шраму и, сосредоточившись, затребовал ответ. Я хотел увидеть не то, что есть, а то, что пропустили. Слабое место. Ошибку в безупречной стене Цитадели, которую не заметили даже её создатели.

Система: обнаружен резонанс.

Артефакт активирован.

Функция разблокирована: КАРТОГРАФИЯ ИСКАЖЕНИЙ

Боль была сокрушительной. Но сквозь неё, как сквозь разрыв в ткани мира, я увидел тончайшую линию в самой реальности, где магическая печать стены накладывалась на старый, физический фундамент. Место, где два вида защиты конфликтовали друг с другом, создавая микроскопическую брешь. Она была не в арке. Она была в самой скале, в пяти метрах левее, и вела не наверх, а вниз, в какие-то забытые катакомбы.

— Туда! — закричал я, указывая на участок ничем не примечательной скальной породы. — Ломай!

— Ну, знаешь… — привычно вздохнул Эландер и не задавая вопросов, метнул в указанное место самый мощный взрывной диск.

Камень треснул, обнажив за ним чёрную пустоту. Это была расщелина. Забытый разлом данных.

Тем временем «Ревизоры» и «Форматировщик» выходили из ступора. Их формы снова начали стабилизироваться, теперь гнев Системы был неизбежен!

Я бросился к Лире. «Форматировщик» всё ещё перезагружаться, его щупальце, стиравшее её руку, разжалось. От конечности Лиры осталась лишь идеально ровная, словно запечатанная культя чуть ниже локтя, словно руки никогда и не было.

Я подхватил Лиру. Она дрожала, почти смирившись со своей участью.

— Разберёмся с твоей рукой, только в безопасном месте, — прошептал я ей в ухо.

Мы втроём, с Ломом на буксире у Эландэра, рванули в свежеобразовавшуюся расщелину. Последнее, что я увидел, оборачиваясь, — как «Форматировщик» плавно разворачивается, нацеливаясь на вход в наш новый лаз, а пространство вокруг него начинает медленно, неотвратимо белеть, стирая реальность, чтобы запечатать беглецов навеки.

Свалившись в темноту, падая по крутому склону, мы рухнули на дно холодного, сырого тоннеля. Сверху, через разлом, лился тусклый свет и доносился нарастающий, всепоглощающий гул стирания мира.

Я лежал, тяжело дыша. Эландэр первый поднялся, зажёг светящийся кристалл. Его свет выхватил наши лица.

Лира сидела, прислонившись к стене, и смотрела на пустоту, где раньше была её рука. Её лицо было покрыто холодным потом, но губы дрогнули в попытке улыбнуться.

— Ну вот, — прошептала она хрипло. — Теперь я официально не только кривая эльфийка. Рысь с одной лапой. Настоящий коллекционный экземпляр для таких уродов, как Хельдрин.

Я не нашёл, что ответить. Просто прижал её к себе, чувствуя, как её дрожь постепенно утихает. Сердце Первопроходца, всё ещё зажатое в моей руке, показалось тёплым. И внутри него, там, где раньше была лишь тьма, теперь медленно, лениво вращалось крошечное, тусклое светило. Карта того единственного пути, который она нам открыла. Пути в самые тёмные, забытые глубины под Цитаделью.

Эландэр осветил тоннель. Он вёл в непроглядную тьму.

— Куда мы попали? — спросил он, и в его голосе не было привычной уверенности.

— Катакомбы Цитадели, — я ответил, разглядывая мерцание в артефакте. — В место, которого не должно быть на картах Системы. В её слепое пятно.

— Я думала, нам нужно на самый верх, — неуверенно произнесла Лира.

— Я и сам так думал… Но… я чувствую, что нам туда. Артефакт откликается, словно его тянет мощным магнитом.

Лира попыталась встать, опершись на стену одной рукой. Её движение было неуверенным, но решимость в глазах не угасла.

— Значит, мы на правильном пути. Только теперь он ведёт не вверх, а в пиксельную преисподнюю… — она взглянула на свою отсутствующую часть руки. — И, кажется, за вход мы уже заплатили.

Тоннель вывел в круглый, высокий зал, выдолбленный в живой скале.

Свод терялся во тьме, а в центре, на единственном постаменте, высилась дверь из тысяч переплетённых оптических волокон, пульсирующих тусклым, больным светом.

Она была не воротами, а нервным узлом. И перед дверью, вросший в пол, замер Страж.

Прообраз чгуманоида, застывший на полпути между плотью и протоколом.

Тело Стража состояло из светящихся прожилок оптоволокна, вплетённых прямо в мускулатуру. Лица не было — только гладкая, зеркально-полированная поверхность, в которой отражались мы, искажённые и размноженные. В каждой руке он сжимал по длинному, изогнутому клинку, лезвия которого тоже были зеркальными.

Он не двигался и ждал.

— Похоже, это первый босс, — выдохнула Лира, прижимая к себе культю. — Конечно. Просто так сюда не пускают.