— Что? — не понял я. — Какого трупа отца?

— Ну, вот там лежал, — он указал на кучку листьев.

Я засмеялся.

— Рэй, ты что-то путаешь. Мой отец король Калдир, он эльф и живой до сих пор.

Фей резко повернулся и посмотрел на меня пронзительно, даже не по себе стало.

— Ты в том мире был человеком. И у тебя родители были людьми.

Вполне логично. Я помню свою мать. А вот отец… Он у меня вообще был? Разве я не сирота? Мы ведь жили с мамой только вдвоём.

— У меня не было отца, моя мать растила меня одна, — нахмурился я.

Рэй медленно приблизился ко мне, стало совсем тревожно от его пронзительного взгляда.

— Твой отец умер, когда тебе было семь лет. Ты забыл?

— Я…

А нечего мне сказать! Я действительно не помнил никакого отца, помимо Калдира!

— Твои воспоминания. Похоже, их уничтожил тот лже-Манесар, когда вторгся в твою голову. Я считал, что это коснулось только чего-то несерьёзного. Но, похоже, ситуация гораздо глубже, чем полагал изначально.

— Разве это плохо? Ты заметил изменения в моём характере? — настороженно поинтересовался я.

Я прекрасно понимал, что характер формирует опыт, а он состоит в том числе из воспоминаний. Разные события влияют на личность в течении жизни.

— Лучше спрашивать не у меня, — он покачал головой, — а у других живых.

Да уж, та ещё задачка. Да даже если потери серьёзны, исправить всё равно невозможно. Насколько мне было известно, разрушенное менталистом не вернуть.

Несмотря на неприятное открытие, я отправился к своим воспоминаниям. И это внезапно оказалась огромная библиотека-лабиринт. Правда, вскоре я понял, что возвращаюсь в одно и то же место, то есть не такая она и большая, это иллюзия.

Шкафы уходили в «небо», или иначе — тёмный туман, и наверху уже не было книг, пустые полки. Сами фолианты были огромны и напоминали вытянутые коробки, корешок каждого будто из стекла, немного прозрачен. Внутри светились огоньки, в зависимости от оттенка — тип воспоминания. И практически все они были приятными в той или иной степени.

Я взял один фолиант, раскрыл его и уже не удивился преломлению перспективы. Внутри книги была комната, в центре которой стоял медовый жёлтый кубик. Стоило мне захотеть, как очутился в этой самой комнате и прикоснулся к грани куба, который возвышался надо мной. И незамедлительно провалился в это желе.

Воспоминание принадлежало прежнему Адмиру. На вид года три или четыре, сидел на руках матери и та укачивала его, напевая песенку. Комната совершенно незнакомая, но, скорее всего, детская рядом с покоями короля и королевы.

Элайдес была прекрасна. Вживую она смотрелась ещё лучше, чем на портретах во дворце. А ещё меня пробирала дрожь от нашего сходства. Я будто смотрел в слегка кривое зеркало, либо демоническое, которое воплотило меня женщиной. Не такой, какой меня видела извращенцы Найатиса, а очень женственной девушкой. В каждом её движении сквозили благородство и аристократичность, которых у меня никогда не было.

Не знаю, сколько я так простоял, смотря на эту картину словно под гипнозом. Что-то внутри меня не хотело уходить. Наверное, я бы мог провести в этом созерцании вечность, растворившись в песне. О маленьком птенце, который много кушал и рос большим и сильным на радость своим родителям. А потом взлетел в небо даже выше, чем его братья и сёстры. И почти достиг солнца, но не сгорел, а получил от него тёплый поцелуй. При этих словах мать целовала дитя в лоб.

Собственно, это было единственное воспоминание в тот день, так как Рэю пришлось вытаскивать меня, напоминая, что реальный мир на месте не стоит.

Легко сказать — спроси у живых. Разумеется, Рэю сложно было понять, что подойти к эльфу и спросить, нормально ли всё у спрашивающего и не стал ли он вести себя необычно с момента выхода из тюрьмы — мягко говоря, очень странно. Потому что такое в принципе меняет. Меня в дрожь бросало от воспоминаний о тактильном голоде и всепоглощающем одиночестве. А также отсутствие доступа к магии, к собственному карману в оазисе. Чисто гипотетически я мог зайти в оазис и пропасть там, но это скорее всего имело бы последствия. То, что я могу входить в глубокую медитацию — тайна. Лишний повод заподозрить, что телом некто завладел — более сильный и опытный.

Так что тюрьма сама по себе травматический опыт, разумеется я изменился. Вопрос только — насколько. Вряд ли кто-то может дать объективную оценку. И всё же, стоило попробовать, даже не надеясь на успех. Благо, я со своими друзьями был достаточно близок, чтобы не стесняться задавать подобные вопросы.

К Айлинайну обращаться смысла не было, так как он сам мёртвый и подобен Рэю, ему такие нюансы не видны. Оставались трое: Арлейн, Этриан и Мэйналивейн.

Первый ответил, что я не изменился. Второй — что я стал ещё безрассуднее и таинственнее, чем обычно.

— Таинственнее? — не понял я.

Я зашёл к нему в комнату незадолго до сна, чтобы поговорить наедине.

— Сам подумай, — парень пожал плечами и продолжил раздеваться, так как кровать свою он уже расправил. — Ты постоянно пропадаешь на своих тайных миссиях от аванпоста. Запираешься в комнате и исписываешь тонны бумаги непонятными конструктами, которые никому не даёшь рассмотреть поближе. А ещё ты ведь общался с почётными лейтенантами, узнал много нового для себя, но ничем с нами не поделился. Со мной, точнее. Со своим другом-красавчиком пропадаешь в динами, у вас явно какие-то секретики от меня. Ты отдаляешься, это очевидно. Не только от Фисларона, но и от меня. Ты постоянно погружён в свои мысли и отпределённо сдерживаешься, чтобы не ляпнуть лишнего, на твой взгляд.

Он уже переоделся в свободную пижаму и сел на свою кровать. Над ним работал согревающий артефакт, я же в своём углу, где стоял, ощущал прохладу на щеках. Всё же, уже было начало зимы.

Этриан поднял ногу, опершись ступнёй о край кровати, и приобнял себя за колено. Он смотрел на меня пронзительно, будто в саму душу. Но и я сейчас пребывал в небольшом шоке от того, насколько он чутко ощущал меня, в мельчайших деталях, раз смог всё это углядеть.

— Или скажешь, что я не прав? — он словно насмехался надо мной.

— Прав, от тебя вряд ли можно что-то скрыть, — признал я, хоть это и было неприятно. Я ощущал себя сейчас перед ним будто под лупой. — Скажи, как сильно повлияла на меня тюрьма?

Он задумался ненадолго.

— Этот разговор ведь важен для тебя, я прав? Хоть и неприятен. Пришёл ведь ко мне на ночь глядя, начал странные вопросы задавать.

— Важен, — кивнул я. — Мне кажется… Точнее, я уверен в этом. Тот мозгоправ подставной уничтожил часть моих воспоминаний. Мне кажется, что это могло изменить мою личность. И я хотел бы знать, насколько сильно.

Этриан немного помолчал, обдумывая мои слова.

— Как ты понял, что воспоминания пропали? Ведь их больше нет. Нельзя понять, что что-то пропало, если не помнишь этого.

— Рэй… он сноходец, — выдохнул я, а Этриан нахмурился. — Он бывал в моих воспоминаниях и отметил, что некоторые пропали.

— Сноходец? Это же…

— Да, — не стал я юлить. — Как верно и то, что он теперь входит в пантеон Кореллона. Ты ведь и так давно понимал, что он весьма необычный хранитель.

— Действительно… — протянул он, продолжая хмуриться. — Мне всегда казалось странным, что он может входить в твоё сознание буквально. Но всё же не мог допустить мысли, что он… один из… этих…

— Демонов? — хмыкнул я. — Это лишь удобное слово всех грести под одну гребёнку. Истина куда сложнее. Но да, Рэй из Бездны родом.

— По крайней мере, это многое объясняет. То, почему он так тянется к тебе, к жизни. Откуда в нём столько подражательства.

— Так ты ответишь на мой вопрос? — решил я вернуться к тому, зачем вообще пришёл к нему.

— Отвечу, чего ж не ответить… Ты стал более открытым после тюрьмы. Но начну немного издалека. Когда мы только познакомились, ты был очень зажат. Поначалу я предположил, что ты подвергался домашнему насилию, избиениям, так как держал ото всех дистанцию. Ты испытывал отвращение от прикосновений незнакомцев, да и от близких тоже, хоть и в меньшей степени. Но остальных признаков того, что с тобой плохо обращались, не было. Потому я решил, что тебя просто недолюбили в детстве и потому прикосновения для тебя чужды.