Он смотрит на меня. В его глазах — боль, такая огромная, что, кажется, может затопить всю комнату.

— Ты права… — выдыхает он. — Черт… Ты права.

Он набирает адвоката. Я слышу, как дрожит его голос, когда он объясняет ситуацию. Игорь Борисович что-то говорит, быстро, деловито. Саша слушает, кивает, хотя его и не видно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Жду.

Отключается.

— Он звонит следователю. Просит разрешить выезд в больницу под конвоем.

Через пятнадцать минут — самых долгих пятнадцать минут в моей жизни — приходит ответ. Можно. Приедет полицейский, который будет сопровождать Сашу в больницу и обратно.

Через час в дверь звонят. Молодой сержант, сонный, но старающийся держаться официально.

— Александров? Следуйте за мной.

— Я с тобой, — говорю я Саше, натягивая куртку.

— Алиса…

— Я с тобой, — повторяю я, глядя ему в глаза. — Мы вместе.

Он кивает.

Мы едем в больницу на заднем сиденье полицейской машины. Всю дорогу молчим, держась за руки. Я чувствую, как дрожит его ладонь, как напряжены пальцы. Я сжимаю их крепче, стараясь передать ему хоть каплю своего тепла.

Больница встречает нас запахом хлорки, лекарств и безнадежности. Белые стены, зеленые двери, таблички с названиями отделений. Реанимация на третьем этаже. Лифт едет мучительно долго.

В реанимацию пускают только по пропускам, только родственников. Саша показывает документы, объясняет ситуацию дежурному врачу. Врач — уставшая женщина в очках — кивает.

— Пять минут. И только один.

Саша оборачивается ко мне.

— Я быстро.

— Иди, — я киваю. — Я здесь буду.

Он уходит за тяжелую дверь. Я остаюсь одна в коридоре. Сажусь на жесткий пластиковый стул и смотрю на часы. Минуты тянутся бесконечно. Молюсь. Всем богам, каким только можно. Матерными словами, шепотом, про себя.

Через час Саша выходит. Дверь открывается, и он появляется в проеме. Глаза красные, веки опухшие, лицо мокрое от слез. Он плакал. Саша, который никогда не плачет.

— Саша… — я встаю, делаю шаг к нему.

Он подходит, обнимает меня, утыкается лицом в мои волосы. Плечи вздрагивают.

— Жив… — голос глухой, надорванный. — Жив… но тяжело. Врачи говорят… может не восстановиться. Частичный паралич. Речь… может не вернуться.

Я обнимаю его крепко-крепко, глажу по спине.

— Тише, тише, любимый… Я здесь. Я с тобой.

Мы стоим так долго. Полицейский, который ждет в конце коридора, тактично отворачивается и смотрит в окно.

— Алиса, — шепчет Саша. — Если с ним что-то случится…

— Не думай об этом, — перебиваю я. — Не смей думать. Он сильный. Он справится. И мы справимся.

— Как я могу не думать? Он единственный, кто у меня был до тебя.

— Теперь у тебя есть я, — говорю я твердо, глядя ему в глаза. — И я никуда не уйду. Никогда. Слышишь?

Он смотрит на меня долго-долго. Потом выдыхает, расслабляясь в моих руках.

— Спасибо, — шепчет он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я целую его в щеку, чувствуя соленый вкус слез.

— Пойдем домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра снова приедем.

— А если ночью…

— Если что-то случится, нас вызовут, — говорю я. — Обещаю. А пока — пойдем.

Мы выходим из больницы, держась за руки. Я чувствую, как на наших плечах лежит еще одна тяжесть. Но мы справимся. Мы должны.

Дома Саша не находит себе места. Он ходит по комнате из угла в угол, как зверь в клетке — двадцать шагов туда, двадцать обратно. Садится, встает, подходит к окну, снова садится. На лице — маска боли и тревоги.

— Саша, сядь, пожалуйста, — прошу я, глядя на него с дивана.

— Не могу.

— Тогда выпей.

Я иду на кухню, наливаю в стакан виски. Возвращаюсь, протягиваю ему. Он выпивает залпом, даже не поморщившись.

— Еще?

— Да.

Я наливаю еще. На этот раз он пьет медленнее, садится рядом со мной на диван.

— Алиса, я боюсь, — говорит он тихо. Голос звучит глухо, надломленно. — Впервые в жизни я по-настоящему боюсь. Не за бизнес, не за деньги, не за себя. За него. И за тебя.

— Чего ты боишься за меня? — я беру его руку, переплетая наши пальцы.

— Всего. Что дед умрет, и я сойду с ума от горя. Что Вероника добьется своего и меня посадят. Что ты не выдержишь всего этого… устанешь, испугаешься и уйдешь.

Я поворачиваю его лицо к себе, беру в ладони.

— Смотри на меня. Саша, смотри на меня. — Я говорю твердо, чтобы он услышал. — Меня ты не потеряешь. Никогда. Слышишь? Я никуда не уйду. Не дождутся. Ни твои враги, ни твои страхи. Никто.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я целую его. Долго, нежно, успокаивающе. Вкладываю в этот поцелуй всё, что чувствую — всю свою любовь, всю свою веру, всю свою надежду.

— Иди ко мне, — шепчу я.

Мы занимаемся любовью прямо здесь, на этом диване. Медленно, почти печально. В каждом движении — страх, надежда, отчаяние и любовь, замешанные в один коктейль. Я пытаюсь дать ему всё, что могу. Всю себя без остатка. Я хочу, чтобы он забылся, хотя бы на миг, хотя бы в моих объятиях. Чтобы боль отступила, чтобы страх растаял.

— Алиса… — шепчет он. — Алиса… ты моя жизнь.

— Ты моя тоже, — отвечаю я, гладя его по спине.

Когда всё заканчивается, мы лежим, обнявшись, и смотрим в потолок. Он положил голову мне на грудь, я перебираю его волосы. Тишина. Только наше дыхание и стук сердец.

— Что бы ни случилось, — говорю я в темноту. — Мы вместе.

— Вместе, — повторяет он, как мантру.

И я верю. Потому что иначе нельзя.

Утро

Утром звонок раздается снова. Но на этот раз — не страшный, не леденящий душу. Саша хватает трубку, слушает, и его лицо меняется. Напряжение спадает, глаза наполняются слезами — но это уже не слезы отчаяния.

— Жив, — выдыхает он, отключаясь. Поворачивается ко мне. — Алиса! Дед пришел в себя! Врачи сказали — слабый, очень слабый, но в сознании. Говорить пока не может, но понимает всё. Будет долгая реабилитация, но главное — жив!

Я выдыхаю. Камень падает с души.

— Слава богу. Слава тебе, господи.

— Алиса, — он смотрит на меня. — Спасибо тебе.

— За что? — улыбаюсь я.

— За то, что была рядом. Вчера. Ночью. Всегда. За то, что держала меня. За то, что не дала сорваться. За то, что ты просто есть.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему.

— Это моя работа.

— Какая работа? — он удивленно смотрит на меня.

— Любить тебя. Самая лучшая работа в мире.

Он смеется. Впервые за эти дни — по-настоящему, от души смеется. Притягивает меня к себе, целует в макушку, в висок, в губы.

— Я люблю тебя, Алиса.

— Я люблю тебя, Александр.

За окном встает солнце. Лучи пробиваются сквозь шторы, золотят стены. Новый день. Новая надежда.

Мы справимся.

Осень в этом году решила не церемониться. После недели затяжных дождей, которые барабанили по крыше загородного дома, словно выбивая дробь нетерпения, она просто взяла и выключила тепло. Листья, еще недавно горевшие золотом и багрянцем, за одну ночь пожухли, почернели и жалобно прильнули к мокрой земле. Небо затянуло тяжелой, свинцовой ватой, сквозь которую не пробивалось ни лучика.

Но внутри меня, наперекор всей этой хмурой природе, было солнечно и легко.

Я сидела на террасе, закутавшись в огромный шерстяной плед Саши, и грела ладони о горячую кружку с кофе. Запах корицы и ванили смешивался с сыростью увядающего сада, и этот контраст казался мне прекрасным. Потому что всё действительно налаживалось.

Дед Саши, Михаил Петрович, тот самый суровый старик с тростью и пронзительным взглядом, выписался из больницы неделю назад. Мы ездили к нему вчера. Он похудел, осунулся, морщины на лице стали глубже, а рука на трости заметно дрожала. Но глаза — глаза его снова горели жизнью. Вчера он сидел во главе огромного стола в своей городской квартире, где пахло лекарствами и свежей выпечкой, и командовал домработницей, словно генерал на плацу.