— Это я должна тебя благодарить, — отвечаю я, целуя его в плечо. — За то, что не сдался, когда отец пытался нас рассорить. За то, что боролся за меня. За то, что любишь так сильно, что это чувствуется на расстоянии.

— Мы друг друга выбрали, — повторяет он, прижимая меня к себе крепче.

— Мы друг друга выбрали, — отзываюсь я.

Мы лежим обнявшись, слушая стук сердец, и я понимаю: каждый мой страх, каждая слеза, каждая бессонная ночь — все это привело меня сюда. К нему. К нам. И это стоило каждой минуты боли.

Мы сидим на террасе нашего загородного дома, укутавшись в один огромный плед. Осень окончательно сдала позиции, и зима дышит в лицо колючим холодом. Но нам жарко — потому что мы вместе, потому что под пледом его рука греет мой живот.

— Саша, — говорю я, глядя на голые ветки деревьев.

— Ммм? — он читает какую-то книгу, но сразу откладывает ее, услышав интонацию моего голоса.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он напрягается мгновенно. Война с моим отцом и вчерашний визит бывшей сделали его гиперчувствительным к плохим новостям.

— Что-то случилось? Говори сразу.

— Случилось. — Я беру его за руку и чувствую, как у самой ёкает сердце от счастья. — Только я сама не знаю, радоваться или бояться. Это так волнительно.

— Алиса, бога ради, не томи! — он уже привстал, готовый бежать и решать проблемы.

Я беру его ладонь и осторожно, почти благоговейно, кладу себе на все еще плоский живот.

— Мы будем родителями, Саш. У нас будет ребенок.

Тишина. Такая звонкая, что слышно, как падает снег. Он смотрит на меня. На свой живот. Снова на меня. В его глазах неверие, шок, и следом — взрыв счастья.

— Правда? — шепотом, будто боясь спугнуть. — Ты не шутишь? Алиса, это правда?

— Правда, — смеюсь я сквозь слезы. — Я сегодня тест сделала. Две полоски. Мы станем родителями.

Он подхватывает меня на руки вместе с пледом, кружит по заснеженной террасе, смеясь и целуя мое лицо, нос, глаза, губы.

— Я буду отцом! — кричит он на весь лес. — Мы будем родителями! Слышите⁈ У нас будет ребенок!

— Тише, сумасшедший! — хохочу я, стуча кулачками ему в грудь. — Соседи услышат, решат, что тут медведь ревет!

— Пусть слышат! — он ставит меня на землю, но не выпускает из объятий. — Пусть весь мир знает, что я — самый счастливый человек! Что Александр Ветров будет отцом!

Он вдруг замирает, прижимает меня к себе и становится серьезным.

— Алиса. — Он гладит меня по волосам. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Дом. Любимая женщина. Скоро ребенок. О чем еще можно мечтать?

— Мы сделали друг друга счастливыми, — поправляю я, глядя в его бездонные глаза.

— Мы сделали друг друга, — повторяет он, как самую главную молитву.

Мы целуемся под серым зимним небом, и первый снег падает нам на плечи. Мне кажется, что внутри нас сейчас горит настоящее солнце, способное растопить любые льды.

Потому что мы вместе. Потому что мы семья. Потому что это — навсегда.

Вот подробная версия этого фрагмента — с акцентом на эмоции, детали и расширение сцен, чтобы текст стал более объемным и чувственным.

Стоя перед зеркалом, я в который раз пыталась найти в этом огромном шаре себя прежнюю.

Безуспешно. Прежняя Алиса, с талией и возможностью завязать шнурки, исчезла около трех месяцев назад. Сейчас по ту сторону стекла отражалась незнакомка с круглым лицом, отекшими лодыжками и животом таких размеров, что, казалось, туда поместился бы не только ребенок, но и небольшой чемодан для роддома.

— Ты прекрасна, — раздалось за спиной, и теплые руки Саши обвили то, что когда-то было моей талией.

— Я похожа на бегемота, — капризно протянула я, отворачиваясь от зеркала. — На беременного бегемота, который съел еще одного бегемота.

— На самого красивого беременного бегемота во Вселенной, — поправил он, целуя меня в шею, туда, где пульсировала жилка. — Самого желанного.

— Саша! Это ужасный комплимент!

— Это честный комплимент. Я люблю бегемотов, — его ладони легли мне на живот, и в ту же секунду изнутри прилетел мощный толчок. — Ого! Наш малыш тоже возмущается. Говорит: «Не смей обижать мою маму, папа!».

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Восьмой месяц беременности — это действительно отдельный вид ада и рая одновременно. Рай — это чувствовать, как внутри тебя растет новая жизнь, как Саша разговаривает с животом по ночам, читая вслух сказки. Ад — это спать только на левом боку, потому что иначе малышу не нравится, не видеть свои ноги уже две недели и просыпаться в три часа ночи от дикого желания съесть банку соленых огурцов, закусывая их клубничным вареньем.

— Как там наш футболист? — спросил Саша, помогая мне отлепиться от зеркала и медленно направляясь в сторону кухни.

— Толкается. Думаю, у него там не просто футбол, а целый чемпионат мира. Или он пытается пробить себе путь наружу ногой.

— Наверное, мальчик, — улыбнулся он, поддерживая меня под локоть. — Будет таким же активным, как папа.

— Или таким же упрямым, как мама, — парировала я, останавливаясь перед входом на кухню, чтобы перевести дух. — Спорим, что девочка?

— Спорим. На что?

— На ночной досмотр, — усмехнулась я. — Если проиграешь — месяц встаешь к малышу по ночам.

— Идет. Но я все равно выиграю, — он чмокнул меня в нос. — Я чувствую.

Завтрак проходил в привычной атмосфере нежности и суеты. Саша намазывал мне тост маслом, я пила сок маленькими глоточками, потому что желудку было тесно. Мы обсуждали планы. Роддом уже выбран, сумка с документами лежала на видном месте, сумка с вещами стояла в прихожей, готовая к эвакуации. Комната для малыша была вылизана до стерильности: кроватка с балдахином, который сшила мама Саши, комод, заваленный ползунками и распашонками, и мобиль с единорогами, который дед собственноручно собирал два часа, ругаясь последними словами.

— Дед звонил утром, — сказала я, жуя тост. — Спросил, не родила ли я еще. Я ответила, что если бы родила, он бы узнал первым. Он обиделся, что не первым, а где-то третьим.

Саша рассмеялся.

— А моя мама вчера прислала фотографию коляски. Она нашла какую-то модель с подогревом матраса и встроенным вентилятором. Я пытался объяснить, что в России зима, а не Сахара, но она сказала, что ребенок не должен потеть.

— Наши родители сойдут с ума от счастья, — вздохнула я. — И нас заодно.

— Главное, чтобы мы сами не сошли, — улыбнулся Саша, глядя на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. — Я так тебя люблю, Алиса.

— И я тебя, — ответила я, чувствуя, как малыш снова пинается, словно соглашаясь.

Мы были так счастливы, что это даже пугало. Наверное, поэтому судьба, любительница драматических эффектов, решила напомнить о себе именно в три часа ночи.

Я проснулась от странного ощущения влаги. Спросонья, в липком полусне, я подумала, что, кажется, не добежала до туалета. Но когда окончательно пришла в себя и села на кровати, поняла — это не то. Воды. Это отошли воды.

— Саша! — закричала я, хватая его за плечо. — Саша, вставай! Пожар! То есть, не пожар! Роды!

Саша подскочил так, будто его ударило током. Глаза бешеные, волосы дыбом.

— Что? Где? Кто? Пожар?

— Воды отошли! — выдохнула я, пытаясь дышать ровно. — Наш футболист решил, что матч пора начинать, не дожидаясь девятого месяца!

Саша побелел. Потом покраснел. Потом вскочил с кровати и заметался по комнате, как тигр в клетке.

— Воды? Какие воды? То есть, это сейчас? Прямо сейчас? А сумки? Где сумки? А документы⁈ А машина, я забыл, где ключи от машины!

— Саша! — крикнула я, потому что началась первая схватка, и она была ощутимо сильнее тех тренировочных, что были раньше. — Саша, успокойся!

— Я спокоен! — заорал он, споткнувшись о собственные тапки. — Я абсолютно, мать его, спокоен! Я просто не могу найти штаны! Куда я положил штаны⁈