Я посмотрела на него сквозь пелену боли и рассмеялась. Сквозь слезы.

— Саша, они на тебе.

Он замер, уставился вниз. Синие спортивные штаны действительно были на нем. Он выдохнул так, будто скинул с плеч мешок картошки.

— Прости. Я просто… — он подошел ко мне, взял за руку. — Я первый раз рожаю. Я волнуюсь.

— Ты не рожаешь, — сквозь зубы процедила я, пережидая схватку. — Ты поддерживаешь.

— Я поддерживаю, — повторил он, словно мантру. — Я поддерживаю. Я спокоен. Я скала.

Скала дрожала, пока загружала меня в машину, забыв надеть куртку.

Дорога до роддома запомнилась урывками: фары встречных машин, сжатые до белизны костяшки Сашиных пальцев на руле, и его непрекращающийся, как радио, монолог.

— Все будет хорошо, — бормотал он, вжимая педаль газа. — Все будет просто замечательно. Ты справишься, ты сильная, я в тебя верю. Мы справимся. Врачи тут лучшие. Малыш здоровый. Мы назовем его…

— Саша, — перебила я, когда очередная схватка отпустила.

— Что?

— Заткнись, пожалуйста, и следи за дорогой. Если мы не доедем, будет обидно.

— Понял. Заткнулся. Слежу, — послушно кивнул он.

Я снова рассмеялась. Даже в аду, даже в этом кошмаре боли и страха, он умудрялся быть самым смешным и самым родным человеком на свете.

В роддоме все завертелось быстро. Меня переложили на каталку, потолок поплыл перед глазами. Саша бежал рядом, вцепившись в мою руку так, будто его самого сбрасывали в пропасть.

— Я здесь, — повторял он. — Я здесь, Алиса. Я никуда не уйду.

— Я знаю.

А потом началось то, что никакие курсы не могут объяснить. Ад. Чистый, беспощадный ад, где твое тело перестает тебе принадлежать и становится полем битвы. Ты кричишь, плачешь, пытаешься дышать, но боль накатывает снова, смывая все мысли, кроме одной: «Когда это закончится?».

— Дыши, дыши, — Саша держал мою руку, вытирал пот со лба влажным полотенцем. — Ты умница, ты молодец.

— Я не молодец! Я умираю! — орала я, впиваясь ногтями в его ладонь. — Я больше не могу!

— Можешь! — его голос был твердым, хотя глаза были мокрыми. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Вспомни, Алиса, через что мы прошли. Ты справилась с долгами, с подставой Вероники, с тем, что я идиот, со всеми скандалами! С этим тоже справишься! Там наш ребенок!

Я посмотрела на него. На его любимое лицо, искаженное страхом и надеждой. На руки, которые дрожали, но держали меня. И я тужлась. Снова и снова, пока мир не сузился до одной точки.

— Есть! Голова! — закричала акушерка.

Последнее усилие, взрыв боли, и вдруг — тишина. А потом крик. Громкий, требовательный, злой крик новой жизни.

— Мальчик! — торжествующе объявила акушерка. — Здоровый, крепкий мальчик!

Мне на грудь положили мокрый, теплый, орущий комочек. Он был такой крошечный, сморщенный, с темными волосиками на голове. И самый прекрасный на свете.

— Саша… — прошептала я, боясь пошевелиться. — Смотри.

Саша смотрел на сына, и по его щекам текли крупные, мужские слезы. Он не вытирал их, не стеснялся. Он просто смотрел.

— Он… — голос его сорвался. — Он прекрасен. Алиса, он прекрасен.

— Как папа, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

— Нет, — Саша наклонился и поцеловал меня в мокрый лоб. — Как мама. Вылитая мама.

Позже, в палате, когда все затихло, я не могла уснуть. Я смотрела на сына в прозрачной кювете. Он спал, посапывая, и изредка чмокал во сне губами.

Саша сидел рядом на раскладушке, держа меня за руку.

— Ты как? — спросил он тихо, боясь нарушить тишину.

— Я счастлива, — ответила я. — Так счастлива, что мне страшно.

— Не бойся. Я рядом. Всегда.

— Саша, — позвала я.

— Ммм?

— Спасибо тебе. За то, что не сдался тогда. За то, что поверил в нас. За него.

Он покачал головой, поднес мою руку к губам.

— Это тебе спасибо. За то, что выбрала меня. За то, что терпишь. За то, что родила мне чудо.

— Мы друг друга выбрали, — улыбнулась я.

— Мы друг друга выбрали, — эхом отозвался он.

Ночью, когда Саша, измотанный, уснул на неудобной раскладушке, свернувшись калачиком, медсестра принесла малыша на кормление. Я приложила его к груди, и он сразу же жадно схватил сосок, причмокивая и сопя.

— Здравствуй, мой маленький, — шептала я, гладя его по теплой щечке. — Я твоя мама. А вон там, на раскладушке, храпит твой папа. Он у нас немного сумасшедший, но самый лучший. Вы у меня оба самые лучшие.

Малыш уснул, наевшись. Я уложила его в кроватку и долго смотрела на них двоих — спящего мужа и спящего сына. И думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера я сидела в баре с бокалом дешевого вина и считала копейки до зарплаты. А сегодня я жена, мать, хозяйка своей судьбы. И это самое лучшее чувство.

Выписка была триумфальной.

Казалось, нас встречал весь город. Дед, несмотря на свой почтенный возраст и больные колени, стоял с огромным букетом роз и сиял, как начищенный самовар, излучая гордость и счастье. Мама Саши, вся в слезах умиления, сжимала в руках какой-то невероятный вязаный конверт. Руслан и Катя держали огромный плакат «С возвращением, малыш!» и воздушные шары в виде аистов.

— Дайте посмотреть! Дайте на правнука посмотреть! — дед практически выхватил у Саши конверт, когда мы вышли. Он смотрел на малыша, и по его морщинистым щекам текли слезы. — Вылитый Сашка в детстве! Точно вылитый! Только глаза… глаза мамины. Умные.

— Правильно, — всхлипнула мама Саши. — Значит, взял лучшее от обоих. Красавец какой!

Дома нас ждал сюрприз. Загородный дом, который мы теперь называли своим, был украшен шарами, гирляндами и цветами. На стене висел плакат, нарисованный от руки: «Добро пожаловать домой, маленький Романов!».

— Вы что, трое суток это украшали? — ахнула я, заходя в гостиную.

— Трое, — подтвердила Катя, обнимая меня. — Руслан чуть с лестницы не упал, когда звездочку клеил. Но оно того стоило.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Вам всем огромное спасибо. Вы теперь моя семья. Самая лучшая.

— Не за что, — Руслан хлопнул меня по плечу. — Ты теперь наша. Навеки. Смирись.

Мы поднялись в детскую. Комната встретила нас теплом и уютом. В кроватке с балдахином уже лежал плюшевый заяц, на комоде горел ночник-звездочка. Саша осторожно уложил сына в кроватку. Малыш пошевелился, вздохнул и засопел дальше, даже не подозревая, какой праздник устроили в его честь.

Я стояла, обняв Сашу за талию, и смотрела на наше чудо. Тишина была такой полной и сладкой, что не хотелось ее нарушать.

— Саша, — прошептала я.

— Ммм?

— Я хочу тебя.

Он замер, потом медленно повернул ко мне голову, в глазах мелькнуло удивление, смешанное с обжигающей нежностью.

— Алиса… Ты же только из роддома. Врач сказал…

— Врач сказал, что можно через месяц, — я улыбнулась, глядя ему в глаза. — Я же не говорю, что прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал. Что я все еще хочу тебя. Что я всегда буду хотеть тебя. Что ничего не изменилось. Наоборот, стало только больше.

Саша выдохнул, притянул меня к себе и поцеловал. Долго, нежно, обещающе. А потом отстранился, коснулся лбом моего лба.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. Всегда. И мы еще наверстаем. Всю жизнь будем наверстывать.

Мы стояли, обнявшись, глядя на спящего сына, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное и светлое.

Это и есть счастье. Настоящее. Без дураков. На всю жизнь.

Первый месяц жизни нашего сына пролетел как один долгий, бесконечный, но удивительно светлый сон. Если и существует ад, то он находится где-то в промежутке между тремя и пятью утра, когда ты в шестой раз встаешь к плачущему комочку, а мир сужается до размеров детской кроватки и желтого света ночника.

Мы с Сашей превратились в сомнамбул. Мы спали урывками — по два-три часа, просыпаясь от любого писка. Ели на бегу, молча, передавая друг другу бутерброд вместе с ребенком. Иногда я ловила свое отражение в зеррале и не узнавала его: осунувшееся лицо, синяки под глазами, но при этом какой-то странный, внутренний свет.