Я киваю, хотя комок в горле никуда не девается. Мы выходим из машины. Вечерний воздух пахнет хвоей и дорогим парфюмом, который, кажется, разлит в самом воздухе. Я одергиваю платье — оно скромное, но на мне сидит идеально, подчеркивая то, что нужно. Проверяю пальцами серьги — подарок мамы, не бриллианты, но память. Саша берет меня под руку, его локоть — моя точка опоры.

— Готова? — спрашивает он, чуть склонив голову.

— Нет, — честно признаюсь я.

На его губах появляется та самая хулиганская улыбка, за которую я его полюбила.

— Отлично. Значит, будет весело. Поехали.

Мы входим. И с первой же секунды внутри я понимаю: то, что снаружи, было лишь декорацией. Внутри — настоящий храм золотого тельца. Пол из полированного мрамора, в котором отражаются хрустальные люстры, свисающие с потолка трехметровыми каскадами света. Колонны, стены, лепнина — все отливает золотом. На стенах картины, и я готова поклясться, это оригиналы — слишком живая игра света на мазках, чтобы быть постером. В нишах стоят мраморные скульптуры, античные боги и богини, равнодушно взирающие на толпу.

Гости — это отдельный вид искусства. Здесь собрались сливки: женщины в платьях от кутюр, настолько узких и блестящих, что они, кажется, не могут дышать. Мужчины в безупречных смокингах, с запонками, сверкающими ярче звезд. Официанты скользят между ними, как тени, разнося шампанское в тонких бокалах. Слышен живой смех, приглушенный гул разговоров, и струнный оркестр наяривает что-то из Моцарта.

Мы проходим в главный зал, и я физически ощущаю этот момент. Словно в кино, когда на плёнку попадает скрип. Десятки взглядов обращаются к нам. Возникает короткая пауза, а затем — шепотки. Они летят за нами, как осенние листья за ветром. Кто-то улыбается, кто-то поднимает бровь, изучая мое платье, оценивая, взвешивая, решая — свой или чужой.

— Расслабься, — шепчет Саша, чуть склонившись к моему уху. — Ты здесь самая красивая. Слышишь меня?

— Я здесь самая бедная, — выдыхаю я в ответ, стараясь не шевелить губами. В груди колотится сердце.

Он останавливается на секунду, заставляя меня замереть рядом с ним. Смотрит прямо в глаза. Его взгляд твердый, без капли сомнения.

— Деньги не делают человека, Алиса. Запомни это. Ты умнее, добрее и лучше всех этих надутых кукол. Ты — настоящая. Просто поверь в это. Хотя бы на один вечер.

Я делаю глубокий вдох. Потом выдох. Чувствую, как расправляются мои плечи, как поднимается выше подбородок. Я — королева. По крайней мере, сейчас. Я здесь хозяйка, потому что я с мужчиной, который меня любит. Мне плевать на их миллиарды. Мне плевать на их оценку. Я пришла сюда за компанию, а не за их одобрением.

Мы идем дальше через зал, и среди мельтешения лиц я замечаю Ее Величество. Вероника стоит у дальней стены, прямо под огромной картиной. На ней платье цвета запекшейся крови — такой яркий, агрессивный красный, что начинает резать глаза, если смотреть слишком долго. Вокруг неё толпится свита поклонников — холеные мужчины с одинаковыми улыбками, они вьются вокруг неё, как мотыльки вокруг пламени, пытаясь привлечь внимание. Она смеется, запрокидывая голову, кокетничает, касается чьего-то плеча, но её взгляд… он все это время прикован к нам. Следит, сканирует, ждет.

Как только мы приближаемся на достаточное расстояние, она отделяется от компании, как айсберг от ледника — плавно, величественно и неотвратимо. Она плывет к нам, цокая каблуками по мрамору.

— Сашенька! — её голос течет, как патока — приторно и густо. — Мой милый, ты все-таки пришел! А я уж думала, ты променяешь меня на скучный вечер дома. — Она касается его плеча, игнорируя меня, затем медленно, с расстановкой переводит взгляд. — А это… Алиса, кажется? — в её глазах мелькает ледяное пламя. — Боже, какое чудесное платье! Очень милое. Скромное. Знаешь, правда, я такое же видела на распродаже стоковых коллекций в прошлом сезоне. Забавное совпадение, да?

Вокруг нас повисает тишина. Даже оркестр, кажется, играет тише. Я чувствую, как Саша напрягается рядом, но я сжимаю его руку первой. Я улыбаюсь. Не дежурно-вежливо, а широко, искренне и светло.

— О, Вероника, правда? — я хлопаю ресницами. — Какая у тебя удивительная память на детали! А вот я, знаешь, смотрю на тебя и думаю: где же я могла видеть этот наряд? И вдруг вспомнила! В магазине костюмов для Хэллоуина, в отделе «Королева драмы». Очень аутентично. Тебе идет.

Тишина становится вакуумной. Где-то сбоку кто-то из гостей давится смехом в кулак. Вероника багровеет. Её идеальный макияж не может скрыть, как краска заливает шею и щеки. Глаза сужаются в щелочки.

— Мило, — цедит она, чеканя каждую букву. Голос потерял всю свою патоку, стал острым, как лезвие. — Проходите, гости дорогие. Вечер только начинается. Надеюсь, вы протянете до конца.

Она резко разворачивается и уходит, цокая каблуками так, будто вбивает гвозди в пол. Я выдыхаю. Воздух выходит из легких со свистом. Руки слегка дрожат от адреналина.

— Ты только что объявила войну, — шепчет Саша, наклоняясь ко мне. В его голосе нет испуга, только дикое, неподдельное восхищение.

— Она первая начала, — пожимаю я плечом, хотя сердце колотится где-то в горле. — Я просто закончила.

— Я люблю тебя, — говорит он тихо, но твердо. — Ты знаешь это, Алиса?

Я поднимаю на него глаза. В них — он, весь вечер, и плевать на всех Вероник в мире.

— Знаю, — отвечаю я. И улыбаюсь уже по-настоящему. — И это взаимно.

Мы вступаем в бой.

Особняк Вероники гудит, как растревоженный улей. Этот звук — смесь голосов, звона бокалов и приглушенной музыки — давит на уши с порога. Мы входим в эпицентр, и я чувствую каждым нервом, каждым сантиметром кожи, как взгляды гостей впиваются в нас. Это не просто внимание — это сканирование. Любопытные, оценивающие, откровенно враждебные.

Женщины рассматривают мое платье, и их взгляды буквально ощупывают ткань, пытаясь угадать: чей дизайнер? сколько стоит? оригинал или, может быть, хороший подделок с Садового? Мужчины смотрят на Сашу — кто с уважением, кто с плохо скрываемой завистью к его положению и молодости. А на меня они смотрят с тем особенным, скользким интересом, который я чувствую даже спиной: словно оценивают товар на витрине, пытаясь понять, что такого нашел в этой девушке Александр Гордеев.

— Не оборачивайся, — тихо говорит Саша, сжимая мою руку. Его ладонь теплая и сухая, но хватка чуть крепче обычного. — Не показывай, что тебя это волнует.

— Меня это не волнует, — вру я, глядя прямо перед собой. Вру настолько отчаянно, что сама себе не верю.

— Врешь, — в его голосе слышится тень усмешки.

— Знаю.

Мы проходим через зал, лавируя между гостями. Официанты снуют с подносами, уставленными пирамидами из хрустальных бокалов с шампанским и крошечными канапе, которые выглядят как произведения искусства. Живой оркестр в углу играет что-то джазовое, томное, с протяжными нотами саксофона. Люди улыбаются, смеются, наклоняются друг к другу, делая вид, что им искренне весело. В этом огромном зале с лепниной на потолке и хрустальными люстрами слишком много искусственного света, слишком много фальшивых эмоций.

Я чувствую себя актрисой, которую вытолкнули на сцену в самом дорогом костюме. Только вот пьесу никто не написал, и мы вынуждены импровизировать на ходу, под прицелом сотни критиков в первом ряду.

— Нам нужно поздороваться с хозяевами, — говорит Саша, слегка наклоняясь к моему уху. — Вероника, ее отец, пара важных шишек из старой гвардии. Переживем этот круг ада, потом можем чуть расслабиться.

— Расслабиться? Здесь? — я обвожу взглядом зал, где каждый квадратный метр кажется пропитанным чужими амбициями.

— Ну, относительно, — усмехается он, и эта его кривоватая усмешка действует на меня лучше любого успокоительного.

Мы подходим к группе людей у дальней стены, под огромным полотном в тяжелой золотой раме. Вероника стоит в центре, как паучиха в центре искусно сплетенной паутины. Рядом с ней — пожилой мужчина с седыми висками и тяжелым, пронизывающим взглядом, который, кажется, видит тебя насквозь. В его чертах легко угадывается Вероника: тот же жесткий изгиб губ, та же порода. Отец. И еще несколько человек — важные, судя по тому, как почтительно и чуть приниженно к ним обращаются остальные гости.