И смеется. Когда она смеется, весь бар перестает существовать. Есть только этот смех, заразительный, чуть хрипловатый, и ее глаза, в которых загораются чертики.

— Вы всегда такой самоуверенный? — спрашивает она, когда я в очередной раз отпускаю комплимент, который она пропускает мимо ушей.

— Только когда рядом есть на кого произвести впечатление.

— А на меня это не действует, — она отпивает чай. — Я видела таких, как вы. Деньги, уверенность, привычка получать всё по первому требованию. Скучно.

— Таких, как я? — я приподнимаю бровь. — Интересно, и много нас?

— Достаточно, чтобы понять: за внешним лоском часто пустота. Вы умеете красиво говорить, Александр. Но что у вас внутри?

Этот вопрос бьет точнее, чем я ожидаю. Потому что я и сам не знаю ответа.

— А вы всегда такая прямая? — парирую я.

— Только когда терять нечего, — она усмехается, и в усмешке снова проскальзывает та горечь, которую я заметил в начале.

Я смотрю на часы. Два ночи. Мы говорили два часа, и мне кажется, что прошло двадцать минут.

— Мне пора, — она встает, поправляя свитер. — Спасибо за компанию. И за пирожные. Вы действительно угадали — я их обожаю.

— Подождите, — я тоже встаю. — Давайте я вас провожу. Поздно, район не самый безопасный…

— Я сама, — отрезает она, и в ее голосе появляется сталь. — Я сама справляюсь. Всегда.

Она уходит, не оборачиваясь. Я смотрю, как ее фигура исчезает в темноте, и чувствую то, чего не чувствовал давно. Желание догнать. Остановить. Узнать больше.

Вместо этого я возвращаюсь к своему столику и вижу забытую ею салфетку. На ней что-то написано. Я разворачиваю и читаю: «Если вы это читаете, значит, я дура. Но раз уж так вышло… может, еще увидимся. Алиса».

И номер телефона.

Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне.

— Это безумие, — говорит Алиса три дня спустя.

Мы сидим в том же «Инкогнито». Я позвонил на следующий же день, и она согласилась встретиться с подозрительной легкостью. Сейчас она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Почему? — я спокоен. Я изложил ей суть предложения максимально честно. Контракт, пари, деньги, условия. Всё.

— Потому что это… — она подбирает слово, — унизительно. Вы предлагаете мне стать вашей игрушкой.

— Нет, — я качаю головой. — Я предлагаю вам сделку. Равноправное партнерство. У вас проблемы с деньгами, у меня — с наследством. Я решаю ваши, вы — мои. Никаких игрушек. Четкие рамки, юридическая защита, пункт о невмешательстве в личную жизнь. Всё по-взрослому.

— И пункт «без чувств», — она усмехается. — Серьезно? Вы действительно думаете, что это можно проконтролировать?

— Можно, — я смотрю ей прямо в глаза. — Если оба понимают, что это игра. Если оба знают правила. Чувства — это нарушение контракта. Я не хочу их, Алиса. И вы, судя по вашему взгляду, тоже не ищете принца на белом коне.

Она молчит долго. Очень долго. Я вижу, как в ее глазах борются эмоции. Гордость. Отчаяние. Надежда. Страх.

— Сколько? — наконец спрашивает она.

Я называю сумму. Она сглатывает. Это в два раза больше, чем ей нужно для решения всех проблем.

— И никакого секса? — она смотрит с вызовом.

— Никакого, если вы этого не захотите, — спокойно отвечаю я. — Пункт 12. Физическая близость только по обоюдному письменному согласию на каждый конкретный случай.

— Письменному? — она фыркает. — Вы издеваетесь?

— Юристы любят бумажки, — пожимаю плечами. — Но да, это защищает нас обоих от неловких ситуаций.

Она снова молчит. Потом протягивает руку:

— Дайте посмотреть этот ваш контракт.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака папку. Она берет, открывает, начинает читать. Я наблюдаю за ее лицом. Оно меняется от удивления до возмущения, от возмущения до смеха.

— Пункт 7, — читает она вслух, — «Стороны обязуются не развивать романтических чувств друг к другу. В случае возникновения таковых сторона-инициатор обязана уведомить другую сторону в письменной форме…» Вы серьезно? Письменное уведомление о влюбленности?

— А что вы предлагаете? Устное? — усмехаюсь я. — Это же юриспруденция, Алиса. Любовь — это форс-мажор.

Она смеется. По-настоящему, заливисто, от души. И я снова понимаю, что готов слушать этот смех вечно.

— Вы чокнутый, — говорит она, вытирая выступившие слезы. — Вы просто чокнутый миллионер с манией контроля.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я хотя бы честен. Я не обещаю вам любовь, романтику и закаты. Я обещаю деньги, безопасность и четкое соблюдение правил. И свободу в остальном.

— Свободу? — она приподнимает бровь. — Какую?

— Вы не обязаны отчитываться мне, с кем спите, куда ходите, что думаете. Мы играем роли только на публике. В остальное время вы — сами по себе.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Изучает. Взвешивает.

— А если я влюблюсь в кого-то другого?

— Расторгнем контракт досрочно. Вы получите половину суммы. Я получу свободу.

— А если вы?

— Я не влюбляюсь, — усмехаюсь я. — Это не входит в мои планы.

— Самоуверенный, — качает она головой, но в ее голосе нет осуждения. — Ладно. Знаете что, Александр? Я, наверное, тоже чокнутая. Потому что я согласна.

Она протягивает руку. Я пожимаю. И в этот момент, когда ее пальцы касаются моих, по вене пробегает ток.

Я говорю себе, что это просто адреналин. Просто азарт. Просто игра.

Я вру.

Мы встречаемся на следующий день у нотариуса. Всё официально, чопорно, сухо. Алиса в строгом костюме, который, судя по тому, как он на ней сидит, взят напрокат. Но выглядит она сногсшибательно. Юбка-карандаш, белая блузка, волосы убраны в строгий пучок. Только одна непослушная прядь выбивается, и я ловлю себя на желании заправить ее за ухо.

— Не смотрите так, — шепчет она, когда нотариус раскладывает бумаги.

— Как?

— Будто я — десерт, который вы собрались съесть.

— Я просто оцениваю качество актива, — отвечаю я тем же тоном. — Пункт 3.1 — внешний вид должен соответствовать статусу мероприятия. Вы соответствуете.

Она фыркает, но я вижу, как дергаются уголки губ.

Мы подписываем. Чернила ложатся на бумагу. С этого момента мы официально — жених и невеста. Фиктивные. Контрактные. Чужие друг другу.

Нотариус поздравляет нас и оставляет одних в переговорной.

— Ну вот и всё, — Алиса смотрит на свою подпись. — Я продала душу дьяволу.

— Дьяволу? — я приподнимаю бровь. — Я польщен.

— Вы знаете, что я имею в виду, — она поднимает на меня глаза. — Теперь мы должны играть. Встречаться на публике, делать вид, что мы пара, терпеть друг друга.

— Терпеть? — я делаю шаг ближе. — Обижаете. Я думал, мы хотя бы нравимся друг другу. Прошлый вечер был… приятным.

— Приятным, — соглашается она. — Но это не значит, что я готова с вами целоваться.

— А кто говорит о поцелуях? — я наклоняюсь чуть ближе. Она не отстраняется, но в ее глазах загорается предупреждение. — Я просто предлагаю отметить сделку. Ужин. Сегодня вечером. Без свидетелей.

— Без свидетелей? — усмехается она. — Александр, в контракте сказано, что личное общение не регламентируется, но…

— Но мы можем его регламентировать, — перебиваю я. — Ужин, Алиса. Еда. Разговор. Без обязательств. Хотите — принесите с собой письменное согласие на каждый кусок, который я положу в рот.

Она смеется. Этот смех снова пробирает до мурашек.

— Вы невозможны, — говорит она. — Ладно. Ужин. Но если вы попытаетесь меня соблазнить, я воспользуюсь пунктом 14.3.

— А что там?

— Право ударить нахала по лицу без юридических последствий.

— Вы выучили контракт? — удивляюсь я.

— Я выучила всё, что может меня защитить от такого, как вы, — она подмигивает и выходит из переговорной, оставляя меня смотреть на покачивание бедер в строгой юбке.

И я понимаю, что эта игра будет опаснее, чем я думал.