— Какая же ты красивая, — шепчет он хрипло. — Самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни.

— Саша… — Мне хочется сказать что-то важное, но слова путаются.

— Тихо. — Он прикладывает палец к моим губам. — Дай мне налюбоваться. Дай мне запомнить тебя такой.

Он долго смотрит на меня, и в его взгляде — не просто желание, а настоящее восхищение. Потом он раздевается сам, не сводя с меня глаз. Я смотрю на него — на его широкие плечи, на рельефные мышцы живота, на сильные руки. На его глаза, в которых сейчас плещется столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. И понимаю, что хочу его. Прямо сейчас. Сильнее, чем хотела что-либо в жизни.

— Иди ко мне, — шепчу я, протягивая к нему руки.

Он ложится рядом, прижимает к себе так крепко, будто боится, что я могу исчезнуть. Мы целуемся, сплетаемся, становимся одним целым под этим бескрайним звездным небом.

Эта ночь не похожа на предыдущие. Наши первые разы были страстными, почти отчаянными. А эта — медленная, тягучая, бесконечная. Мы занимаемся любовью, и каждое движение, каждое касание наполнено не просто страстью, а чем-то гораздо большим — нежностью, благодарностью, обещанием.

Потом мы просто лежим, тесно прижавшись друг к другу, и разговариваем. Он рассказывает мне о своем детстве — о строгом, но справедливом деде, который воспитал его после смерти родителей, о том, как трудно быть наследником огромной империи, о том, почему он стал таким закрытым и недоверчивым. Оказывается, за его броней скрывается ранимый мальчик, который просто боится снова потерять тех, кого любит.

Я рассказываю о маме, об отце, который ушел, когда мне было десять, о том, как мы выживали, как я училась работать и учиться одновременно, как чувство ответственности сделало меня взрослой слишком рано.

— Ты сильная, — говорит он, гладя меня по волосам. — Невероятно сильная.

— Я просто не умею иначе, — пожимаю плечами. — Если бы я не была сильной, мы бы с мамой не справились.

— Теперь умеешь. — Он приподнимается на локте и смотрит мне в глаза. — Теперь ты не одна. Запомни это. Что бы ни случилось, я буду рядом. Ты можешь быть слабой, можешь плакать, можешь ошибаться. Я буду рядом.

Я смотрю на него и верю. Верю каждому слову. Потому что это чувствуется — в каждом его жесте, в каждом взгляде, в каждом прикосновении.

Под утро, когда небо за окном начинает светлеть, а звезды гаснут одна за другой, мы засыпаем в обнимку. Я кладу голову ему на грудь, слушаю ровное биение его сердца, и чувствую себя в полной безопасности.

— Я люблю тебя, Алиса, — шепчет он уже сквозь сон, целуя меня в макушку.

— Я люблю тебя, Александр, — отвечаю я так же тихо.

И засыпаю с улыбкой, которая, кажется, навсегда поселилась на моих губах.

Я просыпаюсь от того, что солнце светит прямо в лицо — наглое, теплое, летнее. Щурюсь, пытаясь спрятаться, переворачиваюсь и утыкаюсь носом во что-то теплое и очень приятно пахнущее. В Сашину грудь.

— Доброе утро, — раздается довольный голос прямо надо мной.

— Доброе, — мычу я, не желая открывать глаза и возвращаться в реальность.

— Выспалась? — Чувствую, как его рука гладит меня по спине.

— Ага. — Я все-таки заставляю себя поднять голову и посмотреть на него.

Он уже не спит, смотрит на меня с той самой улыбкой, и выглядит таким счастливым, каким я его еще не видела. Отмякшим, спокойным, настоящим.

— О чем думаешь? — спрашивает он, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь.

— О том, что сегодня начинается новая жизнь. — Я провожу пальцем по линии его скулы. — Не завтра, не с понедельника, не после того, как решатся все проблемы. А сегодня. Прямо сейчас.

— Какая же?

— Наша. — Я улыбаюсь. — Просто наша. Со всеми трудностями, которые нас ждут, со скандалами, которые нам предстоят, с Вероникой и ее интригами. Но наша. И я хочу прожить ее с тобой.

Он целует меня в лоб. Долго, нежно, благодарно.

— Звучит как лучший план на свете.

Мы лежим, обнявшись, глядя в потолок, сквозь который льется солнечный свет, и я понимаю совершенно точно: что бы ни случилось дальше, этот момент у нас никто не отнимет. Эту ночь. Это утро. Эту любовь. Это наше, только наше.

Тишину разрывает настойчивая вибрация телефона на тумбочке. Саша нехотя тянется, берет трубку, смотрит на экран. Лицо его мрачнеет.

— Руслан, — говорит он коротко. — Сто пропущенных и сообщений.

— О чем он пишет? — Я сажусь в кровати, натягивая простыню, чувствуя, как внутри зарождается холодок тревоги.

— Сейчас узнаем. — Он открывает мессенджер, читает, и я вижу, как меняется его лицо. Челюсти сжимаются, в глазах появляется стальной блеск.

— Что там? — Мой голос дрожит. Я холодею, хотя солнце продолжает греть.

— Вероника, — он поднимает на меня глаза, и в них — сожаление, злость и решимость одновременно. — Она все-таки сделала это. Выложила в интернет. Фото контракта, скриншоты переписки, свои комментарии. Все подробности. Руслан говорит, это уже разлетелось по всем новостям и светским каналам.

У меня обрывается сердце. Мир на секунду перестает существовать. Я представляю заголовки, комментарии, грязные сплетни. Представляю, что скажет моя мама, мои коллеги, люди, которые меня знают. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— И что теперь? — шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Не от страха, а от обиды. Мы только начали быть счастливыми, и вот опять.

Саша смотрит на меня, и в его глазах — сталь. Та самая, которую я видела в нем в первые дни, когда он вел переговоры. Но сейчас эта сталь — не против меня, а за нас.

— Теперь? — Он берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть на него. — Теперь мы будем сражаться. Вместе. Мы не позволим ей разрушить то, что мы строим. Я не позволю.

— Вместе, — повторяю я, пытаясь унять дрожь в голосе. Это слово придает сил.

— Ты со мной? — спрашивает он серьезно. — Что бы ни случилось? Какая бы грязь ни полилась?

— Навсегда, — отвечаю я твердо, и в этом слове — обещание, равное его вчерашнему.

Он улыбается — той самой улыбкой, ради которой хочется свернуть горы. Притягивает меня к себе и целует крепко, уверенно, давая сил.

— Тогда поехали. — Он отпускает меня и встает с кровати. — Покажем этому миру, что такое настоящая любовь. И что никакие контракты и сплетни ей не помеха.

Мы встаем, одеваемся, собираемся. Я смотрю на него, и страх отступает. Да, будет трудно. Да, будет больно. Но мы справимся.

Мы выходим из дома в новый день, полный солнца и тревог, но главное — мы выходим в него вместе.

Потому что мы вместе.

И это — главное.

Сквозь сон прорывается настойчивая, вибрирующая пульсация. Сначала она вплетается в сновидение, кажется частью какого-то механического кошмара, но потом становится слишком реальной, слишком невыносимой. Телефон на тумбочке не просто вибрирует — он буквально трясется, подпрыгивая на деревянной поверхности с такой силой, будто внутри него завелся бешеный зверек, пытающийся выбраться наружу. Звук резкий, дребезжащий, он разрезает утреннюю тишину на куски.

Спросонья я думаю, что это будильник. Во рту пересохло, веки слипаются. Я пытаюсь нащупать кнопку, чтобы выключить эту трель, но палец натыкается на холодное стекло, и вибрация продолжается. Потом мелькает мысль: «Это Сашин телефон». Но звук идет четко с моей стороны — с моей тумбочки. И он не прекращается ни на секунду. Вибрация сменяется звонком, звонок обрывается, чтобы уступить место вибрации от сообщения, и тут же начинается новый звонок. Это похоже на сигнал тревоги.

Я с трудом разлепляю глаза. Солнце уже вовсю заливает комнату, золотистые лучи лежат на одеяле, танцуют на стенах. Саша спит рядом, расслабленный и теплый, одна его рука крепко обнимает меня за талию, прижимая к себе, лицо зарыто в мои волосы. Он даже не шевелится, его дыхание ровное и спокойное. А мой телефон на тумбочке продолжает бесноваться, как заведенный.