— Как в сказке? — улыбаюсь я сквозь подступившие к глазам слезы.

— Как в сказке, — кивает он, поднося мою руку к своим губам. — Только в настоящей.

Я смотрю на него — взлохмаченного со сна, небритого, с бесконечно родными глазами, и понимаю, что это и есть счастье. Оно не в деньгах, не в контрактах, не в решенных проблемах. Оно здесь. В нас.

— Я люблю тебя, — говорю я, и слова эти наполняются новым, глубоким смыслом.

— Я знаю, — он целует мои пальцы. — И я тебя.

За большим окном кухни встает солнце, заливая комнату золотым светом. Начинается новый день.

Начинается наша жизнь.

Знаете это чувство, когда боишься открыть глаза, потому что вдруг всё исчезнет? Я просыпаюсь каждое утро с этой мыслью. Солнце пробивается сквозь неплотные шторы, рисуя золотые полосы на белоснежных простынях. Я чувствую тепло его тела, его дыхание на своей макушке. Саша. Мой Саша.

Он спит, и в эти минуты его лицо теряет ту настороженность и жесткость, которая появилась за последние месяцы. Сейчас он просто мальчишка, уставший и беззащитный. Его рука тяжелым, но приятным грузом лежит на моей талии, прижимая к себе. Даже во сне он словно охраняет меня, боится, что я растворюсь в утреннем тумане.

Мы в его загородном доме. Нам пришлось уехать из города. В нашей квартире, которая должна была стать нашим личным раем, до сих пор дежурят папарацци. Им всё неймется после того скандала. А здесь, в тридцати километрах от Москвы, — благословенная тишина. Лес подступает почти к самому крыльцу, и по утрам так вкусно пахнет хвоей и прелой листвой.

Это стало нашим ритуалом. Я, стараясь не разбудить его, выбираюсь из объятий, накидываю его огромную толстовку (она пахнет им, и это сводит с ума) и иду на кухню. Пока варится кофе в моей любимой турке, я слышу, как скрипит лестница — это он спускается, сонный, взлохмаченный, невероятно родной.

— Доброе утро, — хрипит он, обнимая меня со спины и утыкаясь носом в шею.

— Доброе, — я откидываю голову ему на плечо, наслаждаясь этой секундой.

Он жарит яичницу с помидорами и беконом, а я накрываю на террасе. Стеклянная дверь распахнута, и свежий воздух смешивается с ароматом кофе и еды. Мы завтракаем вдвоем, глядя на разноцветный лес. Иногда молчим, иногда болтаем ни о чем. Это и есть счастье. Простое, тихое, такое хрупкое.

Саша теперь работает. По-настоящему работает. Дед, видимо, решил, что «золотой мальчик» заигрался, и выставил условие: либо ты строишь что-то сам, либо прощай семейные капиталы (по крайней мере, на какое-то время). И Саша, к моему удивлению, согласился. Он консультирует какие-то IT-компании, вкладывает свои личные сбережения в стартапы, проводит часы в Zoom-конференциях. Я смотрю на него и вижу не прежнего избалованного наследника, а мужчину, который строит наше будущее.

Сегодня он заканчивает очередной созвон. Я слышу из гостиной его уверенный, деловой тон, и это заводит.

— Всё, — он выходит из кабинета, устало потирая шею. — Эти стартаперы такие оптимисты, аж зубы сводит. Думают, что если идея гениальная, то деньги упадут с неба.

— Как успехи, миллионер? — я протягиваю ему свежевыжатый сок.

— Пока не миллионер, — усмехается он, делая глоток. — Но работаю над этим. Инвесторы жесткие, но справедливые. — Он садится на диван и притягивает меня к себе. Я устраиваюсь у него в ногах.

— А я чем могу помочь? Может, мне тоже пойти работать к тебе секретаршей? Буду кофе носить и совещания срывать.

Он смеётся и гладит меня по волосам.

— Ты уже помогаешь. Просто being here.

Мое сердце пропускает удар. Я всё ещё учусь принимать эту его нежность. После всего, что было, его слова — как бальзам.

— Быть здесь?

— Быть собой. Это помогает лучше любой финансовой отчетности.

Я тянусь к нему и целую в кончик носа, чувствуя солоноватый привкус кожи.

— Мой философ.

Я тоже уволилась. Работа в том агентстве стала невыносимой. Коллеги, которые раньше улыбались, теперь смотрели с жалостью и любопытством, шушукались за спиной. Постоянные вопросы про скандал. Токсичное болото, из которого я сбежала без сожалений. Сейчас я в режиме свободного поиска. Листаю вакансии, присылаю резюме, но без фанатизма. Дед Саши, между прочим, сделал мне неожиданное предложение — работать в его благотворительном фонде, курировать программы помощи детям. Я думаю. Это серьезно. Это ответственно. Это может стать моим делом.

— Алиса! — голос Саши из кабинета звучит странно. Напряженно. — Алиса, иди сюда быстро!

Я вбегаю в кабинет. Он сидит за ноутбуком, побелевший, сжимая край стола так, что костяшки пальцев побелели.

— Что случилось?

— Смотри.

Он разворачивает экран. На сайте какой-то жёлтой помойки, известной своими вбросами, красуется статья с жирным заголовком: «Тайная дочь миллионера: как Александр Громов скрывал ребенка от бывшей модели».

У меня внутри всё обрывается и падает в ледяную пустоту.

Я читаю жадно, лихорадочно. Статья — классический набор: анонимные источники, приближенные к семье, скандальные подробности. Вероника, его бывшая, якобы родила от него дочь три года назад, но он отказался признавать ребёнка, бросил их и скрывал девочку всё это время, чтобы не платить алименты и не портить репутацию. К статье прилагаются фото — маленькая девочка, лет трёх, с большими глазами и русыми волосами. На некоторых фото — с Вероникой. И да, в чертах девочки действительно угадывается что-то Сашино. То, как она улыбается, разрез глаз… Сердце сжимается от боли.

— Это ложь, — голос Саши звенит от напряжения. Он вскакивает с кресла, начинает ходить по комнате. — Алиса, это ложь! Слышишь? Полная, абсолютная ложь. У меня нет детей. Ни от Вероники, ни от кого бы то ни было.

Я смотрю на него. В его глазах — паника. Не та, показная, а настоящая, животная паника человека, на которого надвигается цунами.

— Саша, успокойся. — Я стараюсь говорить ровно, хотя внутри меня трясёт. — Это же просто жёлтая пресса. Они пишут, что хотят.

— Это не просто жёлтая пресса, — он резко останавливается. — Это Вероника. Ты не понимаешь. Это её почерк. Она не успокоится, пока не разрушит нас. Пока не уничтожит всё.

— Но это же легко опровергнуть? — Я сама хочу в это верить. — Сделать тест ДНК, показать, что это не твой ребёнок, и всё.

— Не легко. — Он проводит рукой по лицу, взъерошивая волосы. — Совсем не легко. Потому что у нее на руках, судя по статье, есть доказательства. Фотографии, на которых девочка похожа на меня. И, скорее всего, какие-то «документы». Справки из роддома, показания «подкупленных» медсестёр. Вероника богата и очень, очень изобретательна. Она могла подделать всё что угодно, заплатить кому угодно. На опровержение уйдут месяцы, а заголовки уже завтра будут на всех каналах.

— Но зачем? — выдыхаю я, хотя уже знаю ответ.

— Чтобы отомстить. — Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде такая боль, что мне хочется его обнять. — Чтобы ты испугалась. Чтобы ты ушла. Чтобы я остался один, с этим дерьмом, прилипшим навсегда. Чтобы я снова был в её власти.

Я подхожу к нему. Беру его лицо в ладони. Он холодный и напряжённый.

— Я не уйду, — говорю я твёрдо, глядя в самую глубину его зрачков. — Слышишь меня, Александр Громов? Я не уйду из-за какой-то лжи, которую придумала твоя бешеная бывшая.

Он смотрит на меня долго, словно ищет подвох. Потом выдыхает, расслабляясь, и притягивает к себе так сильно, что трещат кости.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в волосы. — Что бы ни случилось дальше, помни это. Только это правда.

— Помню, — бормочу я, зарываясь лицом в его свитер. — Я помню.

Но внутри, глубоко-глубоко, уже зарождается липкий, холодный страх. Если Вероника не остановилась после скандала, если она готова на такое… значит, война только начинается. И это война не на жизнь, а на смерть.

Вечер мы проводим на террасе. Я закуталась в плед, хотя не холодно. Нервы. Саша разливает по бокалам красное вино, и мы пытаемся выработать план. Тишина давит, нарушаемая только стрекотом поздних кузнечиков.