Она уходит. И начинается самое страшное — ожидание. Я смотрю на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Стрелки ползут черепашьим шагом. Руслан молча сжимает мою руку. Саша стоит за стеклом, но я чувствую, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Мы не можем говорить, но я мысленно передаю ему: «Я с тобой, я здесь, мы справимся». Он чуть заметно кивает. Один раз.

Конвойные переминаются с ноги на ногу. Прокурор листает какие-то бумаги. Вероника больше не плачет — сидит с каменным лицом.

Наконец, дверь открывается. Судья возвращается, и все снова встают. Мне кажется, я слышу, как колотится мое сердце — гулко, где-то в висках.

— Суд, руководствуясь статьей 107 Уголовно-процессуального кодекса, постановил: избрать в отношении подсудимого Александрова А. А. меру пресечения в виде домашнего ареста. — она зачитывает это монотонно, но каждое слово врезается в память. — Подсудимый обязан находиться по месту жительства, не покидать его без письменного разрешения следователя, не пользоваться средствами связи и интернетом, за исключением экстренных случаев для связи с адвокатом.

Я выдыхаю. Выдыхаю так, что, кажется, из меня выходит весь воздух, который я копила последние полчаса. Не тюрьма. Домашний арест — это не СИЗО, не камера, не нары. Это дом. Это безопасность.

Сашу уводят через ту же боковую дверь — подписывать бумаги, оформлять обязательства. Конвойные идут с ним.

Через час — самый долгий час в моей жизни — мы встречаемся у входа в здание суда. Он выходит, щурясь от дневного света, с бумагой об избрании меры пресечения в руках.

— Саша! — я бросаюсь к нему, врезаюсь в него, обнимаю так крепко, как только могу, зарываясь лицом в его куртку.

— Тише, тише… — его голос хриплый, уставший, но такой родной. Он гладит меня по голове, по спине. — Всё хорошо. Я дома. Ну же, не плачь.

Я и не замечала, что плачу. Слезы текут сами собой.

— Я так испугалась… Я думала…

— Знаю, маленькая, знаю. Но теперь всё будет хорошо. — Он целует меня в макушку. — Я же говорил тебе? Мы найдем способ доказать, что она лжет. Обязательно найдем.

Руслан подходит и молча, по-мужски, хлопает Сашу по плечу. Крепко, ободряюще.

— Поехали, брат. Отметим твое… ну, скажем так, условное освобождение.

Саша усмехается, но в глазах благодарность.

— Какое там освобождение, Рус. Я теперь узник в собственном доме. Электронный браслет наденут, все дела.

— Зато, — я отстраняюсь, вытирая слезы, и смотрю на него, — в компании любимой женщины. Не так уж и плохо, правда?

Он смотрит на меня, и его усталое лицо озаряется улыбкой — первой настоящей улыбкой за эти дни. Он наклоняется и целует меня.

— Ты права. Не так уж и плохо. Совсем не плохо.

Мы садимся в машину. Руслан заводит мотор. За окнами проплывает серый, осенний город, но мне все равно. Потому что он рядом. Потому что его рука сжимает мою. Потому что самое страшное, кажется, позади.

Первые дни проходят в странном, выпадающем из реальности режиме. Мир сужается до стен Сашиной квартиры. Он не может выходить, но внутри этих стен у нас полная свобода.

Мы много спим. Спим, как будто пытаясь наверстать все те бессонные ночи, что были до суда. Просыпаемся в обнимку, подолгу лежим, разговаривая ни о чем, смотрим друг на друга.

Мы много разговариваем. Саша рассказывает мне о детстве, о деде, о том, как они строили этот бизнес. Я рассказываю о своей семье, о маме, о том, почему пошла в юридический и почему бросила. Мы говорим обо всем на свете, и каждое слово сближает нас еще сильнее.

Мы много занимаемся любовью. Медленно, страстно, нежно, отчаянно. На кухне, в душе, на полу в гостиной, на его огромной кровати. Нам никто не мешает, никто не вторгается в наше пространство. Только мы.

Адвокат приезжает каждый день, привозит новости и бумаги на подпись. Детектив, которого нанял Руслан, работает без устали, собирая доказательства против Вероники.

На третий день домашнего ареста детектив приезжает лично. Это коренастый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами, похожий на отставного военного.

— Есть прокол, Александр, — говорит он без предисловий, усаживаясь в кресло. — Нашлась та самая женщина, чью дочь Вероника использовала для фото с угрозами. Та девчонка, помните, на снимках, где «Саша» якобы пишет на заборе угрозы в адрес Вероники?

— Помню, — Саша напрягается.

— Так вот, мать девочки готова дать показания, что ее дочь просто снималась в парке, а Вероника подошла и попросила попозировать на фоне граффити, заплатила за это тысячу рублей. Сказала, что для студенческой работы. Женщина подписала свидетельские показания. — Детектив протягивает Саше лист бумаги.

Саша пробегает глазами текст, и на его лице впервые за долгое время появляется улыбка.

— Это же железобетонно.

— Не совсем железобетонно, но очень хорошо, — кивает детектив. — Еще пара свидетелей нашлись — соседи по парковке, которые слышали, как она угрожала вам и вашей невесте. Один даже запись на диктофон сделал. Случайно, но сделал.

— Когда можно подавать встречный иск? — спрашивает Саша.

— Завтра-послезавтра. Дособерем показания еще у двоих людей, и можно.

— Отлично.

Когда детектив уходит, я смотрю на Сашу. В его глазах — огонек надежды.

— Получается, мы победим?

— Получается, да, — он обнимает меня, притягивая к себе. — Еще немного, Алиса, еще чуть-чуть, и она сядет сама. За клевету, за дачу ложных показаний. За всё.

— Заслуженно, — шепчу я.

Мы сидим на диване, обнявшись, и смотрим в большое панорамное окно. Закат разливается по небу оранжевыми и розовыми красками. Дни становятся короче, вечера — длиннее. Но мне хорошо. Потому что он рядом. Потому что внутри меня растет уверенность, что всё будет хорошо.

— Саша, — тихо говорю я, поворачивая к нему голову.

— Ммм? — он смотрит на меня, улыбаясь.

— Я хочу тебя.

— Прямо сейчас? — в его глазах загораются веселые искорки.

— Прямо сейчас.

Он смеется — тем самым грудным, теплым смехом, который я так люблю — и притягивает меня к себе.

Мы занимаемся любовью медленно, нежно, бесконечно. Без спешки, без страха, без мыслей о завтрашнем дне. Только мы, только наши тела, только наши души. В каждом движении — тихая радость от того, что мы вместе. В каждом вздохе — обещание.

— Я люблю тебя, Алиса, — шепчет он, когда всё заканчивается, и мы лежим, тяжело дыша, переплетенные, как два дерева, которые срослись корнями.

— Я люблю тебя, Александр, — отвечаю я.

Мы засыпаем в обнимку. Я чувствую, как бьется его сердце под моей щекой, и мне кажется, что так будет всегда. Что мы справились, что главное позади.

Но я ошибаюсь.

Звонок разрывает тишину в пять утра. Резкий, пронзительный, чужой в нашем теплом, сонном мире. Мы оба подскакиваем одновременно. Саша шарит рукой по тумбочке, хватает телефон.

— Да… — голос спросонья хриплый, потом резко меняется. — Что? Когда?..

Я сажусь на кровати, глядя на него. Вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание, потом шок, потом ледяной ужас. Кожа становится белой, как бумага. Даже губы белеют.

— Саша, — шепчу я. — Саша, что случилось?

Он смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. Трубка падает из руки на кровать.

— Дед… — голос срывается, хрипит. — Инсульт… В реанимации…

У меня внутри всё обрывается. Сердце падает куда-то в пятки.

— О боже…

Саша вскакивает с кровати, лихорадочно хватая джинсы, рубашку.

— Я должен ехать, Алиса! Прямо сейчас! Плевать на арест, плевать на всё! Я должен быть там!

— Саша, нельзя! — я тоже вскакиваю, хватаю его за руку. — Если ты нарушишь, тебя сразу посадят! В СИЗО! Это же нарушение меры пресечения!

— Плевать, я сказал! — он вырывает руку, его глаза горят безумным огнем. — Ты не понимаешь! Он умирает! Он единственный родной человек!

— Я понимаю! — я кричу, не сдерживаясь. — Я всё понимаю! Но если тебя посадят, ты его вообще не увидишь! Ни сегодня, ни завтра, никогда! — Я перехватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня. — Саша, пожалуйста! Остановись! Позвони адвокату! Пусть он договорится! Может, разрешат под конвоем? С сопровождением? Просто позвони!