— Алиска, ешь пирожок! — гремел он на всю квартиру. — С мясом! Ты вон какая худая, ветром сдует. Куда такую замуж брать?

Я смеялась, уплетая пирожок, и чувствовала себя почти счастливой.

— Он прав, — шепнул мне Саша, когда мы выходили из подъезда. — Куда такую худую замуж брать?

— Зато красивую, — парировала я, поправляя воротник его пальто.

— Красивую, — согласился он, и его глаза, такие серьезные обычно, потеплели. — Ты как вообще, готова стать матерью? Он теперь каждый день будет про правнуков напоминать.

— Ну, знаешь, — я притворно нахмурилась, пытаясь скрыть предательскую улыбку. — До правнуков нужно для начала стать женой. А это, между прочим, ответственный шаг. Требует тщательного обдумывания.

— Обдумывания? — Саша картинно схватился за сердце. — Я тебя умоляю. Ты ведь не сбежишь? Только честно.

Я остановилась и посмотрела на него. Ветер трепал его темные волосы, на скулах выступил холодный румянец. Таким родным, таким любимым он мне казался в этот момент.

— Попробуй от меня сбежать, — серьезно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я быстрее.

Мы рассмеялись, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах его парфюма, кожи и чего-то неуловимо домашнего. Мне было по-настоящему, до звона в висках, хорошо.

Вероника тоже получила своё. Суд, которого я так боялась, прошёл на удивление быстро и гладко. Адвокат Саши, невозмутимый мужчина в безупречном костюме, просто разложил перед судьей папку с доказательствами, и приговор был оглашён. Клевета, подлог, попытка мошенничества. Условный срок и штраф, который её папаше, владельцу сети автосалонов, придётся выплатить немалый. Поговаривали, что он был в таком бешенстве, что разбил свой новенький «Мерседес», выезжая со стоянки суда. Но это уже были не наши проблемы.

Руслан, который всё это время был нашим ангелом-хранителем и поставщиком информации, приехал к нам вечером того же дня с бутылкой дорогого шампанского.

— Ну что, брат, — провозгласил он тост, хитро поглядывая на нас. — Теперь можно и свадьбу играть? Все препятствия устранены, враги повержены, репутация восстановлена.

— Можно, — Саша улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и посмотрел на меня. — Если невеста согласна.

— Я подумаю, — чопорно ответила я, вздёрнув подбородок. — Это серьёзное решение.

Дальше была атака подушками. Руслан накинулся на меня с дивана, Саша подоспел на помощь, и через минуту вся гостиная была усыпана перьями из лопнувшей декоративной подушки. Мы валялись на ковре, хохоча до икоты, и я чувствовала себя ребёнком, у которого есть всё: любовь, дом, будущее.

Всё было слишком хорошо.

Слишком.

Я сидела на полу, выдёргивая перья из волос, и ещё не знала, что счастье — это тонкий лёд на реке. Красивый, прочный на вид, но трескающийся от одного неловкого шага. И что прошлое, которое казалось похороненным, на самом деле просто ждало своего часа, чтобы вынырнуть из темноты и вцепиться мёртвой хваткой в горло настоящему.

За окнами гостиной выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мелкого дождя. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени. Мы сидели на мягком диване, укрывшись одним пледом. Я пила тёплое вино с пряностями, Саша — виски. На экране ноутбука шёл какой-то старый фильм, но я не всматривалась в сюжет, наслаждаясь теплом его тела и спокойствием момента.

— Саш, — задумчиво протянула я, водя пальцем по ободку бокала. — А где ты хранишь свои старые фотографии? Ну, детские, школьные, всякие такие.

Я почувствовала, как он напрягся под моей щекой. Совсем чуть-чуть, на секунду.

— А зачем тебе? — спросил он с плохо скрываемой настороженностью.

— Любопытно, — пожала я плечами. — Хочу посмотреть, каким ты был в детстве. Наверное, ужасным ребёнком. С рогаткой и вечно разбитой коленкой.

— Почему сразу ужасным? — он расслабился, улыбнулся в мои волосы.

— Ну, потому что взрослым ты иногда бываешь просто невыносимым, — я повернула голову и чмокнула его в подбородок. — А дети — это же уменьшенные копии взрослых. Значит, маленький Саша был кошмаром на колёсиках для своих родителей.

Он засмеялся, прижал меня крепче.

— Логика убийственная. Ладно, сдаюсь. В моём кабинете, в шкафу. На верхней полке стоит синяя коробка из-под обуви. Там всё свалено в кучу, предупреждаю сразу. Бардак ещё тот.

— Ничего, — я высвободилась из его объятий и накинула плед на плечи. — Я — известный систематизатор. Разберусь.

— Алис, может, не надо? — вдруг остановил он меня, когда я уже дошла до двери. — Завтра вместе посмотрим?

— Боишься, что найду твои детские голые фото с горшком? — хмыкнула я. — Поздно, Саш. Я должна знать всё о своём будущем муже.

Я вышла в коридор, не заметив, как погасла его улыбка.

Кабинет Саши был моим любимым местом в доме. Пахло деревом, книгами и его парфюмом. Мягкий свет торшера выхватывал из темноты массивный письменный стол, кожаное кресло и стеллажи с книгами во всю стену. Я подошла к шкафу, привстала на цыпочки. Синяя коробка действительно стояла на самом верху, пришлось подтащить стул и хорошенько потянуться.

Я сняла её, поставила на стол и откинула крышку. Внутри, вперемешку с пожелтевшими квитанциями и какими-то старыми открытками, лежали фотографии. Целая стопка, перетянутая резинкой.

Я развязала резинку и погрузилась в прошлое.

Вот маленький Саша, лет пяти, сидит на плечах у отца — высокого, статного мужчины с такими же тёмными глазами. Вот Саша-подросток с дурацкой чёлкой, которую он, видимо, пытался уложить гелем, и с удочкой наперевес, рядом с дедом на фоне какой-то реки. Вот он с одноклассниками на выпускном — неловкий, долговязый, но уже с той самой хитринкой во взгляде. Я улыбалась, разглядывая эти живые свидетельства его жизни, жизни, в которой меня ещё не было.

А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не на фотографию, а на конверт. Плотный, коричневый, без единой надписи. Он был спрятан на самом дне коробки, под слоем бумаг.

Странное, липкое чувство тревоги шевельнулось в груди. Я достала конверт. Он был тяжёлым, набитым до отказа. Не слушая внутренний голос, который приказывал мне убрать его обратно и забыть, я открыла клапан.

И мир остановился.

Из конверта на стол скользнула стопка фотографий. Глянцевых, цветных, профессиональных. На всех была женщина. Молодая, с тёмными, чуть вьющимися волосами, падающими на плечи. С большими, чуть раскосыми глазами, в которых застыл смех или лёгкая грусть. С тонкими чертами лица, с ямочкой на подбородке.

С моими чертами лица. С моей ямочкой на подбородке.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Я схватила фотографии, принялась перебирать их дрожащими руками. Женщина на пляже, в лёгком сарафане, щурится от солнца. Женщина в кафе, с чашкой кофе, задумчиво смотрит в окно. Женщина, смеющаяся, запрокинув голову, на фоне осеннего парка.

Она была везде. И она была моим зеркальным отражением. Не идентичной копией, нет. Но той же породы. Той же масти. Одного типажа. Худые, темноволосые, с большими глазами и острыми скулами. Тот самый образ, который мужчины называют «мой тип женщин».

Внизу, под последним фото, лежал сложенный вчетверо листок. Обычная тетрадная бумага, исписанная торопливым, взволнованным женским почерком.

Я развернула его, чувствуя, как немеют пальцы.

«Сашенька, мой любимый…»

Строчки прыгали перед глазами.

«Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Знаю, что я поступила непростительно, подло и глупо. Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь. Я уезжаю. Навсегда. Не ищи меня, умоляю. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь честной, чистой любви, а я… я просто трусливая дрянь. Прощай. Твоя Лена».

Я перечитала письмо раз, другой, третий. Слова въедались в мозг раскалённым железом. Лена. Его Лена. Женщина, которая разбила ему сердце. Которая ушла, оставив после себя зияющую рану. И которую он, оказывается, не выбросил из своей жизни. Которая осталась здесь, в этой коробке, на самом видном месте, запертая в глянце фотографий и чернилах прощальных слов.