Свет над нами стал ярче.

Гораздо ярче.

Селена посмотрела на меня так, будто услышала нечто, чего сама не могла произнести много лет.

Узел заговорил снова:

Принято как основание носителя.

Я выдохнула.

— Ну наконец-то.

Но радоваться было рано.

Площадка задрожала.

Из пола, прямо между кругами, начала подниматься тонкая колонна света. Внутри неё вращался новый образ — не сцена, не символ. Лицо.

Ашер.

Живой. Близкий. И слишком чёткий, чтобы это было простой иллюзией.

Селена выругалась.

— Нет. Он тоже вошёл в отклик.

Я почувствовала, как кровь стынет в венах.

— Как?

— Первая печать. Связь всё ещё двусторонняя.

Ашер в световой колонне поднял голову.

И посмотрел прямо на меня.

— Ты дошла быстрее, чем я ожидал.

— Это не настоящий ты, — сказала я.

— Но я настоящий для связи.

Проклятье.

Его голос был слишком близким. Не эхом. Не записью. Настоящим присутствием через первую печать. Значит, он действительно уже находится у внешнего узла или достаточно близко к нему, чтобы прокинуть отклик в сердцевину второй.

Селена шагнула ближе к моему кругу.

— Не отвечай, если он начнёт звать тебя именем.

Ашер усмехнулся.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь остановить это предупреждениями?

— Я всё ещё думаю, что ты слишком переоцениваешь право первой печати, — холодно сказала она.

Он перевёл взгляд на неё.

— А ты всё ещё здесь. Удивительно.

— Разочарую тебя ещё сильнее — я никуда не собираюсь.

Узел света над нами вспыхнул, словно раздражённый присутствием Ашера.

Посторонний отклик. Допущен по связи первой печати. Ограничение времени.

— Что значит «ограничение времени»? — спросила я.

И тут же получила ответ не словами, а действием.

По краям зала начали гаснуть линии света.

Одна за другой.

Как песочные часы, только построенные из магии.

Селена побледнела.

— Это обратный отсчёт.

— До чего?

Она встретила мой взгляд.

— До слияния откликов.

Я поняла не сразу.

Потом дошло.

Если мы не успеем принять решение раньше, чем первая и вторая печать окончательно сцепятся через меня и Ашера, выбор могут уже не оставить нам.

— Сколько времени? — спросила я.

— Я не знаю.

— Очень полезно.

Ашер в световой колонне говорил спокойно, будто всё происходящее его вовсе не тревожило.

— Я бы предпочёл, чтобы ты перестала драться с тем, что всё равно уже началось.

— Ты правда думаешь, что после всего я просто тебе поверю?

— Нет. Я думаю, что ты достаточно умна, чтобы понять: храм, трон и старая память предлагают тебе разные цепи. Я — единственный, кто хотя бы не скрывает, что хочет открыть путь.

— Очень щедро.

— Это честнее, чем называть подчинение защитой.

Слова Иары, безликой хранительницы в белом пространстве и императора всплыли почти одновременно. Все, как один, предупреждали о тех, кто называет власть защитой. Я почувствовала, как неприятно стягивается внутри что-то похожее на сомнение. Не в себе. В масштабах игры. Слишком много правды было по кускам у всех сторон. И именно это делало выбор по-настоящему опасным.

— Ты хочешь не просто открыть врата, — сказала я. — Ты хочешь получить то, что за ними.

Ашер не стал отрицать.

— Да.

— И почему я должна считать, что ты не сделаешь с этой силой то, чего боялись все до тебя?

На этот раз он ответил без насмешки:

— Потому что я знаю цену бесконтрольного раскрытия лучше, чем твой храм и твоя корона вместе взятые.

— И в чём же она?

— В том, что род, который проиграл раскол, не исчез. Он выродился в охоту. Мы веками убивали тех, кого должны были бы защищать, только потому, что нас убедили: так безопаснее. Я не собираюсь продолжать ту же ложь под новым именем.

Тишина повисла тяжёлой.

Я посмотрела на Селену.

— Он врёт?

Она долго молчала.

— Нет, — сказала наконец. — Но правда ещё не делает его правым.

Это было до обидного точным.

Узел над нами снова заговорил:

Время сокращается. Назовите форму завершения.

— Форму? — переспросила я.

Перед нами сразу развернулись три знака. Круг света, сомкнутый полностью. Разомкнутый круг с выходящей линией. И две расходящиеся в разные стороны нити, уходящие в темноту.

Закрыть.

Открыть.

Разорвать.

Я чувствовала это даже без объяснений.

— Как всё мило и прямо, — сказала я. — Наконец-то.

— Не обманывайся, — тихо сказала Селена. — Это только названия. Настоящая цена всё равно спрятана глубже.

— Я уже почти привязалась к местной манере общения.

Новый удар прошёл по залу не изнутри печати, а снаружи. На этот раз настолько явный, что пол дрогнул.

Селена резко обернулась.

— Они дошли до внешней двери сердцевины.

Ашер тоже услышал.

И в его лице впервые мелькнула не уверенность, а напряжение.

— Кто?

— Не только твои люди, — ответила Селена.

— Значит, Ремар успел, — сказал он тихо.

Я перевела взгляд между ними.

— Если храм войдёт сюда, что изменится?

— Всё, — одновременно ответили они.

— Прекрасно.

Узел над нами вспыхнул снова:

Дополнительные претенденты недопустимы. Выбор должен быть завершён до прорыва.

— Иначе? — спросила я.

Иначе сердцевина примет решение по сохранению.

Меня пробрал холод.

— То есть закроется сама?

— Или попытается разорвать всех связных сразу, — сказала Селена.

Я замерла.

— Всех?

Она не отвела взгляда.

— Тебя. Ашера. Возможно, меня. Возможно, ещё и то, что осталось от первой печати в активном узле.

Я медленно выдохнула.

— То есть если мы ничего не выберем, выберут за нас, и может стать ещё хуже.

— Да.

— Это уже почти девиз всей моей новой жизни.

Ашер заговорил тише, чем раньше:

— Слушай меня внимательно. Если выберешь разрыв сейчас, ты не успеешь понять, можно ли было сделать иначе. Если выберешь закрытие, мир потеряет не только врата, но и саму возможность когда-либо исправить раскол. А храм назовёт это спасением и продолжит резать всё, что покажется ему опасным.

— А открытие, конечно, решит всё красиво?

— Нет. Но даст шанс перестроить сам договор.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается злость.

— Тебе очень нравится слово «шанс», когда рисковать должна я.

И тут заговорила Селена.

Спокойно.

Очень спокойно.

— Тогда послушай не его. И не меня. А то, что уже видела сама.

Я посмотрела на неё.

Она стояла в своём серебряном круге, бледная, с высохшей кровью у носа, с чужим светом на ладони, и впервые за всю ночь не пыталась быть ни ироничной, ни осторожной, ни старше меня на целую пропасть опыта. Просто честной.

— Открытие без новой формы договора — катастрофа, — сказала она. — Полное закрытие — не спасение, а откладывание на века ценой угасания линии. Разрыв — это конец угрозы, но ценой твоей жизни и, возможно, не только твоей. Настоящий выбор, похоже, не в трёх знаках. Настоящий — в том, найдёшь ли ты четвёртую форму.

Я смотрела на неё молча.

— Какую ещё четвёртую форму? — спросила я наконец.

Она посмотрела на узел света.

— Ту, которой здесь нет. Потому что её ещё никто не выбирал.

Ашер тихо сказал:

— Опасная догадка.

— Но правильная, — ответила она.

Узел над нами дрогнул. Не ярче и не темнее. И это было почти похоже на внимание.

Я посмотрела на знаки.

Закрыть.

Открыть.

Разорвать.

И вдруг поняла, что все три варианта предполагают одно и то же: старая логика остаётся прежней. Кто-то либо получает силу, либо запирает её, либо уничтожает путь к ней. Во всех трёх случаях договор между кровью, вратами и миром остаётся отношением власти.

А если проблема не в том, что врата существуют?

А в том, как устроено право на них?