Казалось, вся испанская колониальная структура к северу от Сакраменто рушилась как карточный домик от одного решительного толчка. Сопротивление было спорадическим, неорганизованным. Видимо, известие о разгроме отряда Васкеса, дополненное паническими слухами о «тысячах дикарей, вооружённых огненными палками», парализовало волю к обороне. Люди предпочитали бегство неминуемой, как им казалось, смерти. Они бросали нажитое годами имущество, скот, даже оружие. Страх оказался сильнее жадности и привязанности к земле.

Каждый такой доклад укреплял уверенность в правильности выбранной стратегии, но одновременно наваливался новой тяжестью ответственности. Мы развязали силы, которые теперь нелегко будет контролировать. Индейцы, окрылённые лёгкими победами и богатой добычей, явно выходили за оговорённые рамки. В докладах всё чаще мелькали расплывчатые намёки на «огонь» и «кровь». Я отдавал приказы через Токеаха и оставшихся с нами воинов: брать в плен, не трогать женщин и детей, щадить сдающихся. Но как проверить исполнение за десятки вёрст, в хаосе точечных стычек? Оставалось верить, что авторитет Великого Ворона и трезвый расчёт удержат союзников от тотальной резни.

Пока разведчики приносили вести с суши, на борту «Святого Петра» шла своя, не менее интенсивная работа. Крутов, превратившийся в сгусток нервной энергии, лично руководил переоборудованием. С орудийных портов сняли заглушки, вычистили и смазали механизмы наведения. В трюмы подняли двойной запас ядер и картечи. Но главной задачей была подготовка к высадке. Пять больших вёсельных шлюпок, обычно висевших на шлюпбалках, спустили на воду. Их днища проконопатили и осмолили заново, вёсла проверили на прочность. Это были наши десантные средства. Хлипкие, уязвимые, но других не было.

Именно со шлюпками связалась самая сложная часть подготовки — тренировка десанта. Никто из нас, включая меня, не имел ни малейшего опыта в высадке под огнём. Даже бывшие солдаты воевали на твёрдой земле. Моряки умели управлять лодками, но не драться, спрыгнув в воду по пояс. Нужно было создать хоть какое-то подобие слаженности.

Мы выделили для тренировок тихую заводь в устье нашего ручья, скрытую от глаз высокими камышами. Каждый день, как только позволял свет, туда отправлялись две группы: двадцать отобранных русских бойцов под началом Лукова и тридцать индейских воинов, которых оставил нам Кайен. Я присоединялся к своим.

Учения были примитивными и изматывающими. Сперва просто садились в шлюпки, все пять сразу, и отрабатывали синхронность гребли. Крики гребцов, плеск вёсел, нервные команды рулевых. Потом — высадка. По свистку Лукова мы должны были бросаться за борт, не дожидаясь, пока лодка коснётся дна, и бежать через мелководье к условному «берегу», отмеченному на песке колышками. Первые попытки напоминали балаган. Люди толкались, падали, путались в ногах, ружья и сумки норовили соскользнуть в воду. Индейцы, непривычные к скученности и жёсткой дисциплине, действовали ещё более хаотично.

Луков не давал ни секунды передышки. Его голос, хриплый от постоянного напряжения, резал воздух как бич.

— Не кучковаться! Интервалы! Из лодки — прыжком, а не по очереди! Ты, Артём, куда ствол направил? Товарища зацепить хочешь? На берегу — сразу в цепь, не жди команды! Быстрее! Быстрее, чёртовы дети!

Мы мокли, падали, поднимались, снова лезли в лодки. Руки стирались в кровь о вёсла, мокрая одежда натирала кожу, солёная вода щипала глаза. Я, как и все, проделывал этот путь снова и снова, стараясь заглушить голос рассудка, который нашёптывал о бессмысленности этой суеты перед лицом настоящего пушечного и мушкетного огня. Но делать было нечего. Даже иллюзия порядка была лучше полного хаоса.

Особое внимание уделяли индейцам. Их стремительность и индивидуальная отвага в лесу были бесспорны, но здесь требовалось иное. Мы учили их простейшим командам на русском: «Вперёд», «Стой», «Огонь». Показывали, как не загораживать друг друга при стрельбе из фузей, как перезаряжать в тесноте. Они учились молча, с каменными лицами, но я видел, как постепенно их движения становятся более осмысленными, менее порывистыми. Их природная наблюдательность и желание победить брали верх над недоверием к чуждой тактике.

Вечерами, когда измождённые люди расходились по домам, а я, едва держась на ногах, возвращался в свой сруб, наступало время для последних приготовлений. С Луковым и Обручевым мы сверяли часы, уточняли детали плана на большой карте. Обручев, наш минер, демонстрировал заряд — огромный, туго набитый чёрным порохом холщовый мешок с запалом. Его нужно будет пронести под самые стены и заложить в основание. Рискованная работа, но иного способа быстро проломить каменную кладку у нас не имелось.

Крутов докладывал о готовности корабля. «Святой Пётр» мог дать бортовой залп из четырёх оставшихся шестифунтовок. Этого должно было хватить, чтобы подавить немногочисленную артиллерию форта и накрыть его двор картечью. Главное — не подойти на расстояние эффективного ответного огня. Капитан, морской волк, скептически хмыкал, глядя на наши наземные манёвры, но своего дела не спускал.

Наконец наступил день, назначенный для атаки. Ночь перед выступлением я почти не спал. В голове снова и снова прокручивались все возможные сценарии катастрофы. Но когда первые проблески зари окрасили восток в свинцово-серый цвет, сомнения отступили, уступив место ледяному, операционному спокойствию. Пора.

Мы выдвинулись затемно. «Святой Пётр», с потушенными огнями, тихо отошёл от причала, подхваченный слабым отливным течением. На его борту, помимо команды, находился расчёт из двух карронад, снятых с укреплений, — их планировалось использовать уже на берегу. Вслед за кораблём, держась в его тени, потянулись пять шлюпок, тяжело гружённые людьми, оружием и роковым мешком Обручева.

Я плыл на головной шлюпке вместе с Луковым и десятком наших лучших стрелков. Тишина, нарушаемая лишь приглушённым скрипом уключин и тяжёлым дыханием гребцов, была звенящей. Воздух над заливом стыл, пахло водорослями и чем-то металлическим — предчувствием крови. Впереди, на южном берегу, постепенно вырисовывался тёмный, угловатый силуэт форта Эль-Пресидио. Ни огня, ни движения. Спали или ждали?

Корабль занял позицию в полуверсте от цели, развернувшись лагом. Мы в лодках замерли, прижавшись к его высокому борту, невидимые с берега. Секунды тянулись как часы. Я взглянул на Лукова. Он кивнул, его лицо в предрассветном мраке казалось высеченным из гранита.

На палубе «Святого Петра» мелькнул огонёк — фитиль натрубки. И грянул гром.

Первый залп корабельной артиллерии был ослепительным и оглушительным. Жёлто-красные всполохи вырвались из портов, клубы густого белого дыма расползлись по воде. Через мгновение до нас донеслись глухие удары ядер о каменную кладку — сухой, дробящий звук. Ещё один залп, и ещё. Крутов вёл огонь методично, без спешки, стараясь бить по одним и тем же точкам — по угловым башням, где предположительно могли стоять орудия форта.

Ответа не последовало. Лишь после четвёртого залпа где-то на стене вспыхнула крошечная огненная точка — мушкетный выстрел. Затем ещё один. Гарнизон проснулся, но его реакция была вялой, запоздалой. Ни одной пушечной вспышки. Значит, расчёт Крутова оказался верным — дистанция была для испанских фальконетов чрезмерной, либо их артиллеристы застигнуты врасплох.

— Пошёл! — рявкнул Луков, и наш рулевой резко рванул румпель.

Пять шлюпок разом выскочили из-за корпуса корабля и устремились к берегу. Теперь нас было видно. Сразу же со стен участилась беспорядочная стрельба. Пули с противным визгом шлёпались в воду вокруг, одна ударила в борт с глухим стуком. Кто-то из индейцев в соседней лодке вскрикнул и рухнул на дно. Но остановиться или свернуть было нельзя. Гребцы, с лицами, искажёнными нечеловеческим усилием, налегали на вёсла, выжимая из утлых судёнышек последнюю скорость.

Казалось, этот бросок через открытую воду длился целую вечность. Вот уже под килем заскрежетал песок. Луков первым спрыгнул в воду, по пояс, и побежал вперёд, высоко подняв ружьё.