— Я не лицо, — отрезал Марк. — Я боец. Или был им.

— Всё можно изменить. При правильной подаче. И при правильной… мотивации, — Алёхин отставил бокал, сложил пальцы домиком. — Например, узнав правду о своей семье. О том, почему твоя жизнь сложилась именно так.

Воздух в комнате стал гуще. Валера напрягся, его рука непроизвольно потянулась к боку, где был пистолет.

— Константин, может не надо, — предупредил он, голос стал низким, опасным.

— Не надо чего, Валерий Петрович? Говорить правду? — Алёхин поднял брови. — Мальчику уже за двадцать. Он имеет право знать, кто его отец на самом деле. И почему его мать… ушла так рано.

Шторм замер. Сердце, казавшееся мёртвым, сделало один тяжёлый, болезненный удар.

— Что вы знаете о моей матери?

— Всё, — просто сказал Алёхин. — Я знаю, что она была слабой. Что она не выдержала давления. Что она хотела предать своего мужа, моего самого ценного сотрудника, пойдя к мусорам. И что твой отец, Виктор, был вынужден принять… решительные меры. Чтобы защитить себя и тебя.

Слова падали, как камни в бездонный колодец, и эхо от них било по вискам. Марк слышал, но не понимал. Его мозг отказывался складывать пазл.

— Что… что ты сказал? А, мразь?

— Твой отец не просто ушёл, Марк. Он был моим лучшим исполнителем. Холодным, точным, без лишних вопросов. Он устранил одну проблемную семью. А потом… потом устранил и свою собственную проблему. Твою мать. Она слишком много знала и слишком много хотела рассказать.

Валера сделал шаг вперёд, его лицо стало багровым:

— Лжёшь, сука! Виктор не мог!

— Не мог? — Алёхин фыркнул. — Валерий Петрович, ты же знал его. Знаешь, на что он был способен, когда загнан в угол. Он сделал это чисто. Инсценировал самоубийство. И ушёл. Работал на меня ещё несколько лет, пока не… не перегорел окончательно. Но я всегда следил за его сыном. За тобой, Марк. Ты вырос интересным. Сильным. С характером. Как у отца. Но, к сожалению, с его же талантом… уничтожать всё, к чему прикасаешься.

Марк стоял, не двигаясь. Мир вокруг него медленно распадался на пиксели, теряя форму и смысл. Его отец… убийца? Убийца матери?

— Нет… — вырвался у него хриплый шёпот. — Не может быть…

— Может, — холодно сказал Алёхин. — И ты должен это принять. Как принял твой отец. В этом мире, Марк, выживают не самые добрые или честные. Выживают самые решительные. Ты сам это доказал в бою. А теперь у тебя есть шанс пойти дальше. Работать на меня. С достойным процентом, с уважением. И с полным знанием того, кто ты и откуда. Ты — сын Виктора Воронова. И это многое значит.

Он говорил, и каждое слово было иглой, вонзаемой в открытую рану. Но самое страшное было не в словах. Самое страшное было в том, что они звучали правдоподобно. Они объясняли то, что не имело объяснения. Пустоту в глазах отца перед уходом. Его собственную, неконтролируемую ярость. Его талант рушить всё хорошее. Это было наследство. Проклятие крови.

— Он… он жив? — спросил Шторм, и его голос был голосом того пятилетнего мальчика.

— Жив. И, если захочешь, ты сможешь с ним встретиться. При определённых условиях, — Алёхин сделал паузу, давая словам впитаться. — Но сначала — решение. Ты с нами? Или ты пойдёшь по пути своего опекуна, — он кивнул на Валеру, — который всю жизнь прожил в своём гараже, боясь своей же тени?

Валера больше не выдержал. Его рука метнулась к кобуре:

— Всё, кончай базар, Алёхин! Мы уходим!

Но в тот же миг из-за портьеры у стены вышли два человека. Молчаливые, крупные, в чёрном. У них в руках были пистолеты с глушителями, уже направленные на Валеру и Марка.

Алёхин вздохнул с досадой:

— Валерий Петрович, старый ты дурак. Ты думал, я позволю тебе уйти, чтобы ты настраивал мальчика против меня? Ты отслужил своё. Вырастил пса. Теперь пса заберёт хозяин.

Ситуация зависла на лезвии ножа. Валера, не отводя взгляда от людей Алёхина, медленно поднял руки.

— Алёхин… отпусти парня. Он тебе не нужен. Он и так сломанный.

— Сломанных можно починить и использовать, — философски заметил Алёхин. — Марк, последний раз. Твоё решение?

Марк смотрел на Валеру. На этого грубого, жестокого, но ставшего ему единственным отцом человека. Который сейчас стоял, прикрывая его собой, как тогда, в детстве. И в его душе, в этой ледяной пустоте, что-то дрогнуло. Треснуло. Из трещины хлынула не ярость, не страх. Безумие. Чистое, беспримесное безумие от осознания всей картины.

Он медленно повернулся к Алёхину.

— Мой отец… он здесь?

Алёхин нахмурился, уловив что-то неладное в тоне:

— Зачем тебе это знать?

— Потому что я хочу посмотреть ему в глаза, — сказал Марк, и его голос вдруг обрёл странную, неестественную звонкость. — Прежде чем принять ваше… предложение.

Алёхин помедлил, потом кивнул одному из своих людей. Тот что-то сказал в рацию. Прошла минута тишины, нарушаемая только тяжёлым дыханием Валеры.

Затем открылась потайная дверь в стене, и из неё вышел человек.

Он был старше, чем на последней детской фотографии. Волосы седые, лицо обветренное, покрытое сеткой морщин и прожилками от алкоголя. Но глаза… глаза были теми же. Пустыми. Мёртвыми.

— Вот, познакомься, — сказал Алёхин. — Виктор, твой сын вырос. Хочет поговорить с тобой.

Виктор молча кивнул.

— Это правда? — спросил Марк, глядя на отца. Его голос дрогнул. — Ты убил мою маму? Отвечай, сука!

Виктор молчал несколько секунд, будто обдумывая, стоит ли отвечать.

— Да, — наконец сказал он хрипло. — Правда. Она хотела сдать всех. Нас. Меня. Могла и тебя подвести. Я сделал, что должен был.

И тогда в Марке порвалось последнее, что ещё держало его в рамках реальности.

— Должен был… — прошептал Марк. — МРАЗЬ! — закричал он. Не слово. Просто первобытный, животный рёв, полный такой боли, ярости и отчаяния, что даже люди Алёхина вздрогнули и на мгновение опустили стволы.

И в этот момент Валера рванулся. Не к Алёхину, а к Виктору. Убившего мать его приёмного сына. Его рука уже держала пистолет.

— Тварь! — проревел он.

Всё произошло за доли секунды. Виктор, несмотря на возраст и вид, среагировал с пугающей скоростью бывшего профессионала. Его рука метнулась за спину где был пистолет. Раздался хлопок — негромкий, приглушённый. Ещё один. Плюхнутый звук попадания в плоть.

Валера вздрогнул, споткнулся, но не упал. Его пистолет выпал из ослабевших пальцев. Он посмотрел на свою грудь, где на дешёвой ткани пиджака расползалось тёмно-красное пятно. Потом поднял глаза на Марка. И в его взгляде не было боли. Была только страшная, бесконечная печаль и… прощание.

— Сынок… — прохрипел он. И рухнул на колени, а затем навзничь на ковёр с причудливым восточным орнаментом.

Тишина. Гулкая, оглушительная. Пахло порохом и кровью.

Марк стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело Валеры, на растущее под ним тёмное пятно, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. Валера? Убит? Нет. Не может быть. Валера же ведь стена, гора. Он не может просто… упасть.

Потом его взгляд медленно, как в замедленной съёмке, переполз на Виктора. Тот стоял, опустив руку с дымящимся стволом, его лицо было по-прежнему бесстрастным. Он сделал шаг в сторону, освобождая линию огня для людей Алёхина, которые снова подняли пистолеты, теперь целиком сосредоточившись на Марке.

Алёхин вздохнул, как человек, которому испортили дорогой ковёр:

— Эмоции. Всегда только всё портят. Уберите это, — он кивнул на тело Валеры. — А этого… свяжите. Пока не одумался.

Но Марк уже не слышал. Звук выстрела, вид падающего Валеры — всё это сработало как спусковой крючок для того, что копилось в нём годами. Панцирь, сдерживающий пятилетнего мальчика, разлетелся вдребезги.

И началась истерика. Но не та, что со слезами и криками. Тихая, ужасающая. Его тело затряслось, как в лихорадке. Из горла вырвался не крик, а странный, сдавленный вой, похожий на вой раненого волка. Он упал на колени рядом с Валерой, не обращая внимания на направленные на него стволы. Он трясущимися руками попытался прижать ладони к ране, как будто мог остановить кровь. Тёплая, липкая жидкость заливала его пальцы.