Наверное, я видела его в какой-нибудь книге или попалось фото в интернете, это и объясняет мое дежавю. Усадьба явно старая, почтенная, хоть и побитая жизнью, — обычный предмет интереса историков. А может, дом показали в новостях, в сюжете про смерть Натали Тьяк, но я просто не обратила на него внимания.

Наверное, так и есть.

Я ставлю машину на ручник, медлю. Надо вылезти наружу, подойти к двери и познакомиться с горюющим семейством. Мать, потерявшая ребенка, знакомится с детьми, потерявшими мать. С девочкой и мальчиком. Она замкнутая, он разговорчивый. Тяжесть их потери словно висит в воздухе.

Дует холодный ветер, снова начинается дождь, и я застегиваю куртку. Хрустя гравием, подхожу к большой старой двери. Деревянная, наверняка толстая, с внушительными шляпками гвоздей — не дверь, а щит. Вся в выемках, словно в нее били чем-то острым, словно она пережила атаку. Шестнадцатый век? Семнадцатый?

Стучу тяжелым железным молотком. Впусти меня, впусти меня. Где-то внутри отзывается эхо.

Ничего не происходит. Я стучу снова, и еще раз, и жду, жду слишком долго. Может, там никого нет? Ну если так, то я пошла. Какой смысл здесь стоять? Просто уйду, и все. В доме никого нет.

Или есть?

Позади дома раскинулся обширный сад, дальше начинается густой лес. И тут замечаю движение. Неясная фигура, появившаяся из сырости, похожа на женскую — вроде бы девушка в мешковатом черном анораке и черном худи. Черный силуэт растворяется среди темных кустов, низких деревьев, дорожек. Она будто что-то сжимает в руках — горбится, неподвижно-ломкая, над каким-то свертком.

— Здравствуйте!

Фигура останавливается спиной ко мне. Стоит поодаль, и я повторяю, уже громче:

— Здравствуйте! Вы не могли бы мне помочь? Я Каренза Брей…

Фигура медлит, на меня все еще смотрит ее спина.

— Скажите, пожалуйста, вы член семьи?

Фигура, не оборачиваясь, сутулится еще больше, словно я пугаю ее, словно я хочу выяснить, что она прячет в своем свертке. Словно она что-то украла.

Еще одна попытка:

— Пожалуйста, послушайте! Меня сюда пригласили. Пригласили Тьяки. Вы из этой семьи?

Фигура все еще медлит, но уже словно готовясь повернуться, показать мне, что у нее в руках, — и тут я осознаю, что ни за что не хочу видеть ее лицо, потому что оно может оказаться лицом Минни, или мамы, или еще кого-нибудь, кого здесь быть не может. Ко мне возвращаются моя вина, мое горе. По венам растекается холодная морская вода, в легких — лед. Я не могу взглянуть на эту фигуру. Не могу.

Не должна. Фигура поворачивается. И я смотрю на нее.

Взгляд упирается в очень белое женское лицо, осунувшееся и напряженное. Лицо незнакомое. Я стою под мелким дождем и пытаюсь совладать с неясным страхом. Женщина в худи разворачивается и быстро уходит, а я смотрю ей вслед, стоя у запертой двери Балду-хауса с его зловещими окнами-бойницами.

— Привет.

Я дергаюсь. Дверь уже приоткрыта.

Собрав волю в кулак, я оборачиваюсь и вижу трогательного маленького мальчика с копной буйных рыжих волос. Мальчик молчит, вопросительно глядя на меня. Должно быть, это малыш Соломон Тьяк.

Мне вспоминаются слова Кайла. Увидишь этих детей — сама все поймешь.

Мальчик улыбается, как застенчивый чертенок.

— Это вы женщина, которая собиралась поговорить с нами?

— Думаю, да. Это я.

— Папа сказал, что вы сегодня приедете. Поговорить с нами. Про маму.

— Да. Все верно.

Мальчик отступает, разворачивается к сумраку дома. Наконец-то можно оказаться в сухости. Я следую за Соломоном Тьяком, который ведет меня в холл, где теснятся тени. Здесь пахнет старым деревом, старой кожей, старой плесенью и еще чем-то сладковатым с намеком на гнильцу — душок разложения? Что-то тут не так. Холодный печальный холл теряется в темноте и в то же время впечатляет. Стараюсь переключиться со странной встречи возле дома на работу. На своих новых клиентов.

— Как вас зовут? Меня — Соломон, но Грейс зовет меня Сол или Солли.

— Каренза. Каренза Брей.

— Хорошо. А вы знаете, завтра утром мне можно будет поваляться! Папа разрешил. До семи!

Соломон улыбается мне. На нем вельветовые брюки, футболка с изображением осьминога из японского аниме и спортивная куртка. На маленьком носу, на лбу — везде россыпь шафрановых веснушек, которые так идут к нечесаным рыжеватым волосам. В мальчике есть что-то дикарское — и в то же время он выглядит ранимым. Хрупкая красота, как у лесов Пенуита.

Соломон вышагивает, будто батлер, который сопровождает меня к лорду, и не замолкает ни на секунду. По дороге я озираюсь по сторонам — стены коридора, за которыми угадываются зловеще просторные темные комнаты, обшиты деревянными панелями. Балду-хаус огромен и, судя по всему, почти безлюден. Соломон продолжает трещать:

— Папа сказал, чтобы я привел вас на кухню, чтобы со всеми познакомить. Надеюсь, вам понравится Грейс, моя сестра, но вчера я видел у себя в комнате громадную черную птицу, а Грейс говорит, что я вру. Нам сюда. Надеюсь, осталось что-нибудь поесть. Вы любите снеки?

— Да. Люблю. Всякие люблю.

— Я тоже, а мои любимые — с колбасками.

— Еще я люблю устрицы.

Соломон оборачивается, лицо встревоженно-радостное. Он удивленно хихикает.

— Не может быть! Устрицы же противные! А вы милая!

— Спасибо.

Я иду следом и чувствую, как меня обволакивает печаль — Соломон напомнил мне о Минни. Такой же невинно-суматошный, те же вспышки обожания, даже та же отстраненность, словно он не от мира сего. Удивительные, пусть и порой нелегкие чувства переполняют детей в этом возрасте. Благодаря чтению Пиаже и многолетнему изучению детской психологии я знаю, что семь лет — это возраст магического мышления, когда дети не просто любят сказки — они сами, по сути, сказки. Бабушка Спарго не согласилась бы. Попивая бренди, стала бы рассуждать о том, что дети все еще близки к Иным Краям, ведь они так недавно пожаловали оттуда.

Да, Бетти Спарго наверняка так бы и выразилась: “пожаловали”.

— На кухню сюда… Каренза.

Соломон выговаривает мое имя аккуратно, словно оно требует особого почтения. Потом толкает дверь — и все меняется. В отличие от остальной части дома, которую я успела увидеть, кухня ярко освещена, тут разлито ощущение тепла, и она современная. Рабочие поверхности из гранита, сверкающая плита и массивный дубовый “остров”, вокруг которого сидят на высоких стульях три человека.

Худенькая и бледная темноволосая девочка лет десяти грустно смотрит перед собой серо-голубыми глазами. Наверное, это Грейс Тьяк. Похожа ли она на свою красавицу-мать? Мужчина с медно-рыжими волосами и медно-рыжей бородой, явно за сорок, — вероятно, ее отец Малколм. Тот самый человек, что опасливо попросил о помощи.

И наконец, угловатая женщина с узкими губами, с множеством браслетов на руках, покрытых татуировками. Ей хорошо за тридцать.

Малколм Тьяк поднимается и выдвигает дорогой, явно сделанный на заказ стул, ставит на стол кружку, наливает чай.

Я принимаю предложение. Сажусь. Малколм тоже. В воздухе разлиты напряжение и неловкость, тишина почти угрожающая. С чего же начать? “Привет, я судебный психолог, которого вы наняли. Я слышала, ваши дети плохо справляются с потерей матери. Что ж, смерть родителей почти всегда влечет за собой травму, связанную с долговременной разбалансировкой гипоталамо-гипофизарно-адреналовой системы, что может иметь для переживших утрату детей множественные последствия, и…”

Я не произношу ни слова. Это не официальная беседа в официальном кабинете, предназначенном для таких бесед. Это не тюрьма и не больница. Придется нащупывать дорогу потихоньку, импровизировать, чтобы эти горюющие люди сами указали мне путь к ним. Я умею обращаться с людьми в горе, но сначала требуется узнать карту местности.

Светскую беседу я все же начинаю, пусть и с большим трудом. Холодный свет за большим окном кухни уже тускнеет.